Кто будет вершить правосудие в мире конкурирующих суверенитетов
Битва суверенитетов, развернувшаяся на глобальном уровне, показывает, что международное правосудие больше не способно эффективно влиять на поведение государств, попросту игнорирующих вынесенные решения. Международное право и национальные суды перестали соответствовать идеалам, на которых они были основаны по итогам Второй мировой войны.
На национальном уровне происходит алгоритмизация правосудия, которая ставит под удар независимость судьи: технологические перемены приближают эпоху, когда код может оказаться важней закона. Если не все, то многие судебные институты проектировщикам будущего мира придется не только создавать, но и придумывать заново. В рамках проекта «Контуры будущего»“Ъ” попытался оценить, какие риски уже различимы в формирующемся международном правопорядке.
«Контуры будущего»
Социологи говорят, что россиянам не хватает картины будущего. “Ъ” готов восполнить этот пробел. Каждый день редакция и читатели имеют дело с потоком новостей, означающих: привычного мира уже нет. Прежние правила не работают, новые — только формируются. Рано или поздно нынешний период турбулентности завершится, и будут определены новые очертания мира. Творческая группа проекта «Контуры будущего» выделила главные темы будущих договоренностей и предлагает их вниманию читателей.
Современное международное правосудие возникло как попытка ограничить власть государств с помощью правил, обязательных для всех. После Второй мировой войны Нюрнбергский и Токийский трибуналы показали, что международные преступления могут стать предметом судебного разбирательства независимо от должностного положения обвиняемых. В 1945 году вместе с Организацией объединенных наций (ООН) был учрежден Международный суд, призванный разрешать споры между государствами.
1/21/2
Здание Международного уголовного суда (МУС) в Гааге. У суда нет собственной полиции, поэтому исполнение выданных им ордеров на арест зависит от степени сотрудничества государств с ним
Peter Dejong / AP
2/22/2
Дворец мира в Гааге, где располагается Международный суд ООН. Формально его решения обязательны для сторон спора, однако фактически суд не располагает эффективными механизмами принудительного исполнения
Следующий этап наступил после окончания холодной войны. 17 июля 1998 года на дипломатической конференции в Риме был принят Римский статут, предусмотревший создание Международного уголовного суда (МУС) в Гааге. Предполагалось, что МУС будет вмешиваться там, где государства не желают или не способны самостоятельно расследовать наиболее тяжкие международные преступления.
Но в основе системы международных судов лежит противоречие.
Чтобы контролировать действия государств, правосудие должно быть независимым от них, хотя исполнение его решений зависит преимущественно от тех же государств.
У МУС нет собственной полиции, а Международный суд ООН не имеет самостоятельной системы принудительного исполнения решений. Согласно ст. 94 Устава ООН, государство, столкнувшееся с неисполнением решения Международного суда, может обратиться в Совет Безопасности. Но и там будут действовать политические механизмы, включая право вето постоянных членов.
Это хорошо видно на примере спора США и Никарагуа в Международном суде ООН. В 1980-е годы американцы поддерживали оппозицию в Никарагуа: они финансировали и вооружали повстанцев, а их спецслужбы участвовали в операциях против инфраструктуры (например, они помогли заминировать подходы к портам страны). В апреле 1984-го Никарагуа обратилась в Международный суд ООН, обвинив США в незаконном применении силы и вмешательстве во внутренние дела. Вашингтон оспорил юрисдикцию суда, а после ее подтверждения отказался участвовать в разбирательстве. В 1986-м суд признал действия США нарушением международного права, обязал прекратить противоправную деятельность и возместить причиненный ущерб. Вашингтон выполнять решение отказался. Когда Никарагуа попыталась добиться его исполнения через Совбез ООН, возник институциональный парадокс: 11 членов проголосовали за резолюцию с требованием исполнить решение Международного суда, а против выступили только США, и их вето оказалось достаточно, чтобы заблокировать ее принятие.
1/21/2
Отделение ООН в Женеве. Созданная после Второй мировой войны система международных институтов призвана ограничивать произвол государств, однако сама во многом зависит от их политической воли
Зал Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке во время 81-й сессии в сентябре 2026 года. Вопрос исполнения решений Международного суда ООН может дойти до Совета Безопасности, где постоянные члены обладают правом вето
Mike Segar / Reuters
Неисполнимые решения
В последние десятилетия в работе международного правосудия число противоречий только росло. Так, Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ), начавший работу в 1959 году, долгое время рассматривался как один из наиболее эффективных механизмов международной защиты прав человека. Но и здесь обязательность решений не гарантировала их автоматического исполнения. Например, в декабре 2019 года ЕСПЧ потребовал признать незаконным заключение под стражу турецкого предпринимателя и правозащитника Османа Кавалы. Турция проигнорировала решение без последствий для себя.
1/21/2
Здание Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ) в Страсбурге. В сентябре 2026 года суд прекратил рассмотрение 879 жалоб против России — в том числе из-за отсутствия реальных перспектив восстановления прав заявителей
Флаги государств у здания ЕСПЧ в Страсбурге. Обязательность решений международного суда не всегда гарантирует их исполнение. Например, Турция не выполнила постановление 2019 года об освобождении правозащитника Османа Кавалы
16 марта 2022 года Россия перестала быть членом Совета Европы, а 16 сентября — участницей Европейской конвенции по правам человека. При этом ЕСПЧ сохранил юрисдикцию в отношении нарушений, совершенных до этой даты. Получилось, что международный суд продолжает выносить юридически обязательные решения, но государство не признает своей обязанности их исполнять.
3 сентября 2026 года ЕСПЧ объявил о прекращении рассмотрения 879 жалоб против России по двум основным причинам: РФ перестала исполнять решения суда, а дальнейшее рассмотрение этих дел потребовало бы значительных ресурсов без реальных перспектив восстановления прав заявителей.
Начало СВО обнаружило и другие проблемы с функциональностью международных судебных институтов: ожидаемо без последствий остались проигнорированные Россией предписание Международного суда ООН (16 марта 2022-го) приостановить военные действия на территории Украины и выданный год спустя ордер МУС на арест президента России. В сентябре 2024 года глава российского государства прибыл с официальным визитом в Монголию, которая ратифицировала Римский статут в 2002-м. Владимир Путин благополучно завершил визит. МУС после этого постановил, что Монголия нарушила международные обязательства, и передал вопрос Ассамблее государств—участников Римского статута — также без последствий.
26 января 2024 года Международный суд ООН по заявлению ЮАР обязал Израиль принять меры для предотвращения геноцида в секторе Газа и обеспечить поступление гуманитарной помощи, а 24 мая потребовал прекратить наступление в Рафахе. Израиль продолжил военную операцию, суд снова не смог обеспечить исполнение. Более того, 6 февраля 2025 года президент США Дональд Трамп подписал указ о санкциях в отношении МУС. Поводом послужила в том числе деятельность суда в отношении Израиля: 21 ноября 2024-го МУС выдал ордера на арест премьер-министра Биньямина Нетаньяху и бывшего министра обороны Йоава Галанта. Вашингтон счел это незаконным. В течение 2025–2026 годов США продолжали вводить санкции против сотрудников МУС, и к августу 2026-го под ограничениями находились уже девять из 18 судей, включая председателя.
Предсказуемая непредсказуемость
Похожие процессы разворачиваются и в международной экономике. На протяжении десятилетий одной из основ глобализации было доверие к иностранным юрисдикциям. Государства, компании и частные инвесторы размещали активы за рубежом, выбирали иностранное право для контрактов и передавали споры международным арбитрам, рассчитывая на предсказуемость вне зависимости от политической ситуации. Это представление пошатнулось. Так, после 2022 года в европейских юрисдикциях заморожены активы российского Центробанка примерно на €210 млрд.
Насколько надежной может считаться юрисдикция, если возможность распоряжаться собственностью зависит от политических решений государства, в котором она размещена?
Этим вопросом задаются и в самом Евросоюзе: многие эксперты в странах ЕС фокусируют внимание на репутационных рисках, к которым уже привели политически мотивированные шаги.
В 1994 году подписан Договор к Энергетической хартии, предусматривавший защиту иностранных инвестиций в энергетике. Среди его механизмов была возможность инвестора обратиться в международный арбитраж с требованиями к государству, что должно было снижать политические риски. Но со временем страны стали воспринимать положения договора как препятствие для самостоятельной экономической политики. В 2016 году из договора вышла Италия, в 2023-м — Франция, Германия, Польша, в 2024-м — Люксембург, Словения, Великобритания, Испания, Португалия, Нидерланды, в 2025-м — сам ЕС и Евратом. Россия это соглашение даже не ратифицировала. Положения договора о сохранении защиты сделанных инвестиций осложняли последствия выхода. Но сам процесс продемонстрировал изменение отношения государств к обязательствам, которые еще недавно представлялись фундаментом международной инвестиционной безопасности.
Еще одним примером стала российско-европейская юрисдикционная борьба. 8 июня 2020 года в России был принят закон №171-ФЗ, дополнивший Арбитражный процессуальный кодекс РФ статьями 248.1 и 248.2 — так называемым «законом Лугового». Он позволяет передавать споры в российские государственные арбитражные суды, несмотря на предусмотренную сторонами оговорку на иностранный арбитраж. Кроме того, российский суд может запретить стороне продолжать зарубежное разбирательство и установить денежные последствия нарушения такого запрета. Закон создавался как механизм защиты российских юрлиц, которым санкции могли помешать участвовать в разбирательствах за рубежом, и в итоге стал инструментом для преодоления ранее согласованной арбитражной оговорки.
В ответ в декабре 2024 года Евросоюз ввел специальную норму о непризнании решений по «закону Лугового».
Теперь один международный спор может породить несколько параллельных процессов, в которых суды разных государств будут запрещать сторонам исполнять решения друг друга.
Формируется новая реальность: сторонам международного контракта недостаточно определить применимое право и место арбитража — им необходимо учитывать санкционные ограничения, местонахождение активов, перспективы признания решения и риск встречных запретов, и в итоге они сейчас все чаще выбирают тот правопорядок, который сможет обеспечить исполнение решения.
При этом международный арбитраж продолжает функционировать. В 2025 году Международная торговая палата (ICC) зарегистрировала 881 новое дело. В разбирательствах участвовали стороны из 147 стран, а общая стоимость требований по находившимся в производстве делам достигала почти $300 млрд. Удастся ли сохранить единое пространство признания и исполнения арбитражных решений, пока неясно.
Мир нескольких правосудий
Поиск альтернатив привычным международным институтам уже начался. Возможно, будущее правосудия будет устроено иначе: могут сформироваться несколько региональных систем, конкурирующих за доверие государств, инвесторов и участников международной торговли. Признаки такого движения можно обнаружить в БРИКС. В октябре 2015 года страны объединения приняли Шанхайскую декларацию, предусматривавшую создание центра разрешения споров БРИКС и развитие сети подобных механизмов. В мае 2026-го министры юстиции стран БРИКС вновь подчеркнули необходимость укрепления арбитража и медиации, подготовки специалистов и развития соответствующей инфраструктуры. Однако единого наднационального судебного института, решения которого были бы обязательны для всех участников, в объединении пока нет.
Деловой форум БРИКС в Нью-Дели в сентябре 2026 года. Страны объединения обсуждают развитие собственных механизмов арбитража и медиации, однако единого наднационального суда у БРИКС пока нет
Значительно дальше в развитии собственных юридических механизмов продвинулись некоторые африканские государства. 17 октября 1993 года был подписан договор о создании Организации по гармонизации коммерческого права в Африке — OHADA, сейчас она объединяет 17 государств. В ее рамках действует Общий суд правосудия и арбитража. Другой пример — Африканская континентальная зона свободной торговли (AfCFTA). Соглашение о ее создании вступило в силу 30 мая 2019 года. В 2021-м начал функционировать предусмотренный соглашением Орган по разрешению торговых споров. В Африке также действует собственный региональный суд по правам человека и народов, учрежденный на основании протокола 1998 года и начавший работу в 2006-м.
Код в законе
Суды нужны и для разбирательств куда более мелких, но оттого не менее важных. Национальные судебные системы ежедневно выносят решения, влияющие на судьбы сотен тысяч лиц по всему миру. Их дела, будь они уголовные, административные или гражданско-правовые, рассматривают не международные органы, а судьи на местах. При этом государства, осуществляя правосудие, связаны международными обязательствами. В 1948 году ст. 10 Всеобщей декларации прав человека провозгласила право каждого на справедливое и публичное разбирательство независимым и беспристрастным судом. Позже эту гарантию закрепили международные договоры — так послевоенный мир ответил на практику чрезвычайных судов при тоталитарных режимах XX века. В итоге была закреплена идея, что без права на эффективную судебную защиту остальные права рискуют остаться фикцией.
Теперь же мир столкнулся с новыми рисками для независимого и беспристрастного правосудия. Пока государства отстаивают собственный судебный суверенитет перед международными институтами, набирают силу новые центры фактической власти — цифровые платформы. И у них тоже есть свои «суды». Платформа сама пишет «закон», сама «судит» и сама исполняет «решение». Например, списывает деньги, скрывает публикацию или блокирует аккаунт. Оспорить же вывод алгоритма непросто. Транснациональные корпорации годами доказывают в национальных судах, что были правы, а иногда попросту игнорируют судебные запреты. Государственная судебная власть, по сути, сталкивается с «суверенитетом» цифровых платформ, чьи правила действуют сразу по всему миру — в киберпространстве. Наступает эпоха code is law.
Концепцию code is law («код — это закон») ввел в широкий оборот профессор Гарвардской школы права Лоуренс Лессиг в книге «Код и другие законы киберпространства». В ней исследователь подчеркивал, что поведение людей регулируют не только право, рынок и социальные нормы, но и программный код. Однако если соблюдение правовых норм обеспечивается в том числе системой государственного принуждения, то коду никого ни к чему принуждать не нужно. Он сам по себе устанавливает ограничения, непосредственно определяя, какие действия технически возможны, а какие нет. Причем код может оказаться строже закона, создавая препятствия даже для тех действий, которые государственное регулирование не запрещает.
Лоуренс Лессиг в 2015 году
Brian Snyder / Reuters
Показателен спор по иску польской общественной организации SIN, занимающейся профилактикой наркозависимости. В 2018–2019 годах Facebook и Instagram (принадлежат признанной экстремистской и запрещенной в РФ Meta) заблокировали ее страницы, на которых рассказывалось о рисках употребления наркотиков. SIN в ответ подала иск против корпорации, заявив о нарушении своих неимущественных прав. В марте 2024 года суд в Варшаве встал на сторону истца, предписав восстановить страницы, однако корпорация обжаловала решение.
Разбирательство продолжается по сей день. Техногигант настаивает на частноправовом статусе платформ — свободу выражения мнений, по его логике, должно гарантировать государство, а не частные компании. Корпорация также ссылается на пользовательское соглашение, позволяющее блокировать аккаунты за нарушение правил сообщества.
Примечательно, что в октябре 2025 года SIN вновь столкнулась с ограничениями, несмотря на действовавший судебный запрет на удаление ее публикаций. Внутренняя апелляция не помогла — соцсеть восстановила заблокированный материал лишь после того, как юристы общественников напомнили компании об обеспечительных мерах. Получается, что уже сейчас государство в ряде случаев неспособно повлиять на решения цифровых платформ. Нормы, принимаемые парламентом, фактически вытесняются алгоритмом, и суды с этим не могут ничего поделать. Причем не факт, что сами цифровые платформы способны контролировать решения своего программного обеспечения.
А судьи где
В итоге разворачивается конкуренция за судебный суверенитет. Классический суд остается долгим и неудобным, дел в нем слишком много, а судей физически не хватает. В России не заполнены тысячи судейских должностей, и эта проблема — отнюдь не сугубо российская. В Германии, по расчетам юридического журнала Legal Tribune Online, до конца 2029 года потребуется привлечь около 5,7 тыс. судей и прокуроров — как для замещения уходящих на пенсию, так и для заполнения новых должностей. Но остается непонятным, где их взять. Ведь на смену старшим поколениям приходят менее многочисленные поколения молодых юристов, которых к тому же привлекают более высокие зарплаты в частном секторе. Причем дефицит кадров — только часть проблемы. Судьи и аппарат суда тратят немало времени на чисто техническую работу (от составления протоколов до пересылки документов), многие процессы до сих пор не автоматизированы, зачастую нет даже оцифрованных материалов.
Чтобы снизить нагрузку, государства поднимают судебные пошлины, рассматривают больше категорий дел без устного разбирательства, только по документам, внедряют автоматизацию. Суды это действительно разгружает, однако упрощение процедур грозит ослаблением процессуальных гарантий участников разбирательства.
С появлением искусственного интеллекта (ИИ) все это ощущается особенно остро. Сторонники внедрения нейросетей в судебную систему надеются, что технологии избавят судей от рутины, уменьшат влияние человеческого фактора и коррупционные риски, сделают судебную практику единообразной. Но у ИИ есть и обратная сторона — нейросети создают новые риски для независимости судей.
1/31/3
Участники Петербургского международного юридического форума (ПМЮФ) на фоне экрана с цифровыми изображениями людей. Внедрение ИИ в правосудие ставит вопрос о границе между помощью алгоритма и подменой самостоятельного решения судьи
Участники Петербургского международного юридического форума (ПМЮФ) на фоне изображения оцифрованного мозга. Внедрение ИИ в правосудие ставит вопрос о том, где заканчивается помощь алгоритма и начинается его вмешательство в работу судьи
Посетители Петербургского международного юридического форума (ПМЮФ) на фоне цифровой инсталляции. Использование разработанных частными компаниями алгоритмов в судах создает новые риски зависимости правосудия от технологических корпораций
В Китае в рамках концепции «умного суда» алгоритмы уже помогают готовить документы, анализировать дела и подбирать судебную практику. Как отмечает китайский правовед Цзян Хуэйлин, некоторые судьи, чтобы снизить нагрузку, излишне полагаются на похожие дела и решения, которые система предлагает автоматически. В результате алгоритм рискует подменить самостоятельную оценку судьи. Другая проблема — внутренний контроль. В судах работают системы, выявляющие отклонения от сложившейся практики. И хотя подменять судью алгоритмом высшая инстанция запрещает, в отдельных судах действуют правила, по которым судья должен объяснять, почему его решение расходится с выводами ИИ. Такое требование, утверждает юрист, подрывает инициативу судьи и по существу отрицает принцип независимости судьи.
Еще одна опасность — алгоритмическая предвзятость, которая уже становилась предметом судебных разбирательств. Так, в 2016 году Верховный суд американского штата Висконсин рассмотрел дело Эрика Лумиса, которому назначили тюремный срок с учетом прогноза системы COMPAS о риске повторного преступления. Методика работы алгоритма полностью не раскрывалась, а исследования указывали на возможную расовую предвзятость. В итоге суд допустил использование таких прогнозов, но запретил определять на их основании необходимость лишения свободы и уровень строгости наказания.
Наконец, основные компетенции в области ИИ сосредоточены у частных корпораций. Если подготовку решений отдать внешним алгоритмам, судебные функции могут оказаться в зависимости от разработчиков. И здесь снова встает вопрос о том, кто в конечном счете вершит правосудие — государство или цифровая платформа.
Все это не означает, что судебной системе не надо идти в ногу со временем. В условиях конкуренции за доверие граждан с цифровыми платформами государствам в любом случае придется задуматься об удобстве правосудия и «клиентских путях», как бы непривычно для классической юриспруденции это ни звучало. Если национальные суды останутся медленными и неудобными, граждане все чаще будут обращаться к альтернативным механизмам разрешения повседневных споров, которые предлагают техногиганты. В перспективе это может поставить под удар и сам судебный суверенитет государств.
Стремление сделать правосудие быстрее и доступнее не должно оборачиваться отказом от его фундаментальных гарантий. Сама по себе цифровизация не угрожает независимости судей, ведь многое зависит от того, как применяются технологии. Государствам лучше не надзирать за судьями с помощью алгоритмов, а прежде всего научить самих судей работать с ИИ. Если судья понимает, на что технология способна, а на что нет, он сможет критически оценивать советы машины, а не слепо им доверять. Не менее важны гарантии для участников разбирательств. Если алгоритм повлиял на судебное решение, стороны должны знать об этом и иметь возможность проверить и оспорить его выводы. Не очень ясно пока, правда, какой национальный или международный институт готов такую возможность гарантировать и обеспечить.