'/%3e%3cpath%20fill-rule='evenodd'%20clip-rule='evenodd'%20d='M14.3017%2018.2207H15.3723L14.8352%2016.9716L14.3017%2018.2207ZM14.0381%2018.8502L13.7205%2019.5769H12.9973L14.5351%2016.0881H15.1601L16.6917%2019.5769H15.9493L15.6357%2018.8502H14.0381ZM25.6746%2019.5744H26.3736V16.0879H25.6746V19.5744ZM22.8929%2018.0766H24.1812V17.4409H22.8929V16.7264H24.7631V16.0905H22.1942V19.5767H24.8304V18.9408H22.8929V18.0766ZM20.1158%2018.4886L19.3234%2016.0879H18.7452L17.9528%2018.4886L17.1817%2016.0898H16.4277L17.6446%2019.5789H18.2308L19.0245%2017.2871L19.8181%2019.5789H20.4094L21.6232%2016.0898H20.8887L20.1158%2018.4886ZM11.9304%2018.0863C11.9304%2018.6538%2011.6486%2018.9571%2011.1368%2018.9571C10.6222%2018.9571%2010.3388%2018.645%2010.3388%2018.0621V16.0902H9.63046V18.0863C9.63046%2019.0681%2010.1761%2019.6312%2011.1271%2019.6312C12.0875%2019.6312%2012.6381%2019.0574%2012.6381%2018.0571V16.0881H11.9304V18.0863ZM7.94048%2016.0881H8.64841V19.5791H7.94048V18.1613H6.34117V19.5791H5.63281V16.0881H6.34117V17.4962H7.94048V16.0881Z'%20fill='white'/%3e%3cpath%20fill-rule='evenodd'%20clip-rule='evenodd'%20d='M16.0069%2011.6456C13.556%2011.6456%2011.5625%209.65187%2011.5625%207.20117H12.1903C12.1903%209.30551%2013.9026%2011.0176%2016.0069%2011.0176C18.1113%2011.0176%2019.8236%209.30551%2019.8236%207.20117H20.4514C20.4514%209.65187%2018.4576%2011.6456%2016.0069%2011.6456Z'%20fill='white'/%3e%3cdefs%3e%3clinearGradient%20id='paint0_linear_17199_5762'%20x1='1336'%20y1='2.75586'%20x2='1336'%20y2='2669.42'%20gradientUnits='userSpaceOnUse'%3e%3cstop%20stop-color='%23FB6361'/%3e%3cstop%20offset='1'%20stop-color='%23ED3E45'/%3e%3c/linearGradient%3e%3c/defs%3e%3c/svg%3e)
Люди будущего
Перейдет ли человечество от количества к качеству
Взгляд на ядерные перспективы и технологическую трансформацию войны дает повод еще раз задуматься, останутся ли в будущем люди. В рамках проекта «Контуры будущего» “Ъ” продолжает рассматривать этот вопрос — теперь с точки зрения демографии и развития медицинских технологий.
Коммерсантъ
Наступающая «демографическая осень» заставит архитекторов завтрашнего мира решать проблемы, связанные с сокращением численности населения в одних регионах и пока сохраняющимся избытком — в других. Сдвиги в демографии уже ставят под угрозу базовые механизмы мировой экономики. Пока ряд стран, включая Россию, принимают меры к поддержке рождаемости, обозначается экзистенциальная развилка: возможно ли заместить сокращающееся количество населения его принципиально новым технологическим качеством.
Последние три столетия капитал и государства развивались в условиях непрерывного демографического взрыва. Однако переход к постиндустриальному и урбанизированному укладу запустил процесс «демографической осени». Темой будущих международных договоренностей станет не только контроль над миграционными потоками, но и выработка правил управляемого демонтажа институтов эпохи «избытка людей».
Три века расширения
Эксперты ООН из года в год сдвигают влево предполагаемую дату перехода Земли от замедляющегося роста населения к его сокращению. Чтобы понять, как непрерывно росший мир оказался перед лицом демографического спада, стоит вернуться на три столетия назад, к началу первой промышленной революции. Именно тогда достижения медицины, санитарии и индустриализация сельского хозяйства радикально снизили смертность, особенно детскую: до этого времени до пяти лет не доживал каждый третий—четвертый ребенок. Средняя продолжительность жизни выросла с 35–40 до 60–65 лет. При этом рождаемость по инерции сохранялась на высоком аграрном уровне. Прирост населения начал исчисляться не миллионами, а сотнями миллионов.
Первая и Вторая мировые войны нанесли тяжелейшие удары по демографической системе, но не остановили глобальный экспоненциальный взлет, а лишь кратковременно искривили его траекторию, оставив глубокие локальные «шрамы» на карте Европы и СССР. За окончанием военных действий последовал беспрецедентный беби-бум 1946–1964 годов. На каждую семью приходилось по несколько детей, что позволяло государствам быстро восстановить военные потери. К 1980-м годам на рынок труда вышли десятки миллионов новых рук, спровоцировав рост рынка недвижимости и бум потребления.
Именно на этом пике сформировалось государство всеобщего благосостояния в его классической модели.
Доступные нынешним поколениям значительной части развитых стран бесплатная медицина, образование, декретные отпуска и, главное, солидарные пенсии вводились в период, когда численность работоспособного населения значительно превышала выкошенное войной старшее поколение.
В Германии после Второй мировой на одного пенсионера приходилось пять работающих граждан. Аналогичная картина складывалась во Франции и Великобритании. Экономический оптимизм эпохи был столь велик, что базовые социальные обязательства закладывались как вечный двигатель: предполагалось, что работающих всегда будет больше, чем пенсионеров.
Успехи медицины делают социализацию доступной для людей, которые раньше были обречены на затворничество, но из-за демографического спада на поддержку социальных и медицинских программ скоро может не хватить денег
Евгений Павленко / Коммерсантъ
Купить фотоКризис 1970-х: окончание бума
Однако этот взрывной рост нес в себе факторы, которые не могли не положить ему конец. Урбанизация и сами социальные блага радикально изменили экономический смысл воспроизводства. В деревне ребенок был ценным активом: бесплатной рабочей силой и единственной страховкой родителей на старость. В постиндустриальном мегаполисе ребенок превратился в долгосрочную, высокозатратную инвестицию. Затраты на его образование и содержание съедают существенную долю бюджета семьи и зачастую не прекращаются до 20–25 лет.
Социокультурные изменения 1960–1970-х годов добили послевоенный оптимизм. Появление на рынке массовых оральных контрацептивов в 1960 году, резкий рост среднего возраста вступления в брак, массовый выход женщин на рынок труда — все это наложилось на нефтяной шок и тяжелейший экономический кризис стагфляции 1973 года.
С исторической точки зрения перелом произошел мгновенно: после трех столетий непрерывного расширения мировая система вошла в фазу демографического сжатия.
Сегодня в абсолютном большинстве развитых стран коэффициент рождаемости колеблется значительно ниже порога простого воспроизводства (2,1 ребенка на женщину). Неработающая часть населения начинает преобладать над работающей, подрывая устойчивость национальных бюджетов.
В мире хватает мест, где создается впечатление перенаселенности, однако данные статистики говорят о том, что это впечатление обманчиво (на фото район Эминеню в Стамбуле, Турция)
Smith Collection / Gado / Getty Images
От «гостей» к беженцам: три стадии потери контроля
Когда дефицит рабочей силы стал сдерживать рост ВВП, развитые страны попытались компенсировать депопуляцию импортом людей. Эта политика прошла через три стадии — и на каждой возможности государственного контроля снижались, а нагрузка на бюджеты росла.
Первая стадия пришлась на 1950–1960-е годы. Европейские индустриальные локомотивы задействовали внутренние резервы собственной периферии — происходило массовое перемещение рабочих из аграрных регионов Южной Европы в промышленные центры Севера. Высокая рождаемость на Юге обеспечивала избыток людей, а социокультурная близость позволяла им бесшовно интегрироваться. Яркий пример — соглашение 1955 года между ФРГ и Италией, в результате которого итальянцы заняли места на заводах Volkswagen, в шахтах Рура и на стройках Франкфурта.
Вторая стадия наступила, когда демографический переход охватил и Юг Европы. Пришла эпоха гастарбайтеров. Двусторонние соглашения ФРГ с Турцией (1961 год), Марокко и Тунисом строились на сугубо экономическом расчете: отбирались исключительно молодые, здоровые мужчины под конкретные производственные нужды. Предполагалось, что по истечении контракта они вернутся на родину. У них не было доступа к социальным программам, политических прав и возможности привезти семьи. Человек рассматривался как временная производственная единица. Однако бизнес быстро смешал карты. Постоянная ротация рабочих вынуждала компании каждый раз переобучать сотрудников. Крупнейшие концерны ФРГ обратились к правительству с просьбой разрешить продлевать контракты. Так сложилась система, при которой турецкие гастарбайтеры оставались в стране на годы, привозили семьи по праву на воссоединение, однако оставались плохо интегрированными. Эта проблема начала решаться лишь со сменой поколений, когда дети контрактников заговорили на немецком и получили образование.
Но третья стадия зафиксировала окончательный крах контрактной модели. Международные гуманитарные конвенции и либерализация национальных законодательств превратили временных рабочих в потенциальных граждан. Концепция замещающей миграции, которую Департамент по экономическим и социальным вопросам ООН представил в 2000 году, предполагала переход от решения проблемы нехватки рук к решению проблемы нехватки трудоспособного населения, пополняющего казну пенсионных фондов. Однако в концепции были дыры: она не учитывала затраты на интеграцию, рассматривая мигрантов как абстрактные, взаимозаменяемые единицы.
В XXI веке эти дыры стали фатальными.
Регулируемый государственный завоз работников трансформировался в стихийные потоки беженцев.
Военные конфликты и геополитическая нестабильность на Ближнем Востоке и в Африке привели в движение миллионы людей. Рубиконом стал миграционный кризис 2015 года, когда Кабинет Ангелы Меркель в Германии открыл границы для сотен тысяч сирийцев. Спустя десятилетие почти половина этих людей не интегрирована и живет на пособия, создавая нагрузку на социальную систему.
Механизм, некогда призванный спасать экономику, превратился в тяжелейшее обременение. Неконтролируемая миграция спровоцировала невиданный рост правых настроений. В Италии, Австрии и Нидерландах правые уже у руля. В Германии, Франции и Великобритании они — крупнейшие оппозиционные силы. Действующие правительства вынуждены ужесточать законодательство. Завозить людей в таких условиях политически опасно, но не завозить — демографически убийственно.
Миграционный кризис в Сеуте отражает превращение экономически обоснованной политики импорта недостающих рабочих рук в стихийное бедствие
AP
Парижский дисконт и будапештский кредит
Осознавая риски миграционной зависимости, связанные в том числе с тем, что спад рождаемости уже почувствовали и многие традиционные страны-доноры, отдельные правительства попытались активизировать внутренний ресурс за счет масштабной господдержки рождаемости. На европейском пространстве сформировались две полярные модели.
Франция сделала ставку на стимулирование через сохранение качества жизни женщин, построив одну из самых развитых в мире систем яслей и дошкольного образования. Была внедрена прогрессивная система «семейного коэффициента» при расчете подоходного налога: чем больше детей, тем меньше налогов платит домохозяйство. Долгие годы страна демонстрировала образцовые показатели — 1,8–2 ребенка на женщину, почти на уровне воспроизводства. Но предметный анализ показал: такие цифры обеспечивала высокая рождаемость в семьях мигрантов первого поколения. С ужесточением миграционного законодательства Франция быстро сравнялась с соседями.
Венгрия пошла по другому пути, сделав ставку на прямую финансовую поддержку и пропаганду традиционных ценностей, пустив на демографические программы порядка 5% своего ВВП. Среди мер выделялась прогрессивная система ипотечного кредитования семей: при рождении второго ребенка правительство Виктора Орбана списывало треть долга, а после третьего — всю сумму полностью. Женщины, родившие четырех и более детей, пожизненно освобождались от подоходного налога. Это подняло коэффициент рождаемости с катастрофического уровня в 1,2 до 1,5–1,6. Однако процесс быстро достиг плато на отметке, которая была заметно ниже уровня простого воспроизводства.
Оба эксперимента показали: у господдержки есть лимиты. Стимулы способны скорректировать календарь рождений в семьях, которые и так планировали детей, но пока бессильны переломить базовые законы постиндустриальной урбанизации. Социологи видят, что в современном большом городе карьера и индивидуальный комфорт объективно выигрывают у многодетности.
В мире в среднем приходится двое детей на каждую женщину детородного возраста — но это число продолжит снижаться, и пустых мест в роддомах неизбежно станет больше
Alejandro Ernesto / Global Look Press
Парадокс инерционного роста
На первый взгляд тезис о «демографической осени» противоречит глобальной статистике: население Земли продолжает расти. В 2022 году планета пересекла порог в 8 млрд, ежегодно прибавляя по 70–75 млн. По некоторым оценкам, к 2080-м годам население планеты успеет перешагнуть рубеж в 10 млрд чел.
Однако этот рост обусловлен в основном эффектом демографической инерции. Сейчас на планете живет самое многочисленное поколение в истории — дети, родившиеся на пике демографического взрыва 1980–1990-х годов. Но этот ресурс локализован в развивающихся странах Глобального Юга, в то время как развитый Север исчерпал свою родительскую базу еще в прошлом веке. Даже при том, что каждая современная пара на Юге рожает меньше, гигантский масштаб родительской базы поколений 1980–1990-х пока обеспечивает превышение рождений над смертями. Но ресурс исчерпаем: по мере старения этого поколения родителей маховик остановится.
Африка к югу от Сахары пока сохраняет высокую рождаемость и традиции многодетности, давно утраченные в большинстве богатых стран
Joe Penney / Reuters
Долгое время старение социума было привилегией богатых стран, но теперь стремительно стареть начали государства, разбогатеть не успевшие
Wally Santana / AP
Мир расколот на две демографические реальности. Две трети человечества уже живет в странах, где рождаемость ниже планки воспроизводства. Будущий прирост станет обеспечиваться преимущественно странами Африки к югу от Сахары — Нигерией, ДР Конго, Эфиопией — и отдельными регионами Ближнего Востока. По расчетам ООН, к 2050 году каждый четвертый человек на Земле будет африканцем (в 1950-х их доля составляла всего 9%).
Для глобального рынка это критический дисбаланс.
Население растет там, где минимальны урбанизация, образование и покупательная способность.
Постиндустриальный Север, где сосредоточены производства, инновации и финансы, стремительно теряет рабочие руки. Локализованный взрыв на Юге не решает дефицита квалифицированных инженеров и операторов автоматизированных систем на Севере. Сохраняющийся рост населения планеты не страхует мир от институционального кризиса.
Ловушка преждевременного старения
В результате мир оказался расколот на два лагеря. На одном полюсе — стареющий и пустеющий Север, где медианный возраст приближается к 45–50 годам. На другом — Юг, более молодой и сохраняющий потенциал роста. Но в этом расколе кроется еще одна ловушка.
В классической истории Запада демографические изменения шли синхронно с накоплением капитала. Страны сначала богатели, индустриализировались, выстраивали соцзащиту — и лишь затем начинали стареть. Это позволяло сформировать ресурсы для содержания будущих пенсионеров.
Современные страны догоняющего развития попали в иную реальность. Под воздействием глобализации, урбанизации и транзита медицинских технологий рождаемость в Латинской Америке, Юго-Восточной Азии, и особенно в Китае, рухнула с колоссальным историческим опережением. Они начали стареть до того, как успели разбогатеть.
Средний возраст населения Земли неуклонно растет
Дмитрий Киселев / Коммерсантъ
Купить фото
Южная Корея достигла высоких экономических показателей, но в итоге осталась без будущего: по разным причинам представители молодежи в этой стране отказываются от рождения детей
Matt Jelonek / WireImage / Getty Images
Наиболее наглядно это видно в КНР, несколько лет назад уступившей Индии статус самой населенной страны мира. Три десятилетия жесткой административной политики «одна семья — один ребенок» (с 1979 по 2015 год) сжали репродуктивный потенциал нации. Китай ежегодно теряет миллионы граждан трудоспособного возраста. При этом в стране отсутствуют развитая пенсионная и медицинская инфраструктура, сопоставимая с западной.
Путь замещающей миграции для Китая выглядит сложнее, чем для Запада: он не может предложить глобально конкурентные условия для привлечения квалифицированных кадров.
В итоге страна заперта в ловушке: демографическое количество исчерпано, а экономическое качество институтов не сформировано.
Эгоизм капитала
В условиях паралича государственных институтов главным субъектом, реагирующим на кризис, становится транснациональный капитал. Корпорациям чужды дискуссии о национальной идентичности или защите границ. Капитал оперирует категориями маржинальности, издержек и доступности ресурсов. Столкнувшись со старением и удорожанием рабочей силы в традиционных центрах Европы, США и Китая, компании не стали брать на себя расходы по адаптации беженцев. Вместо этого они запустили перенос производств в регионы, где демографическое окно возможностей все еще открыто.
Если на рубеже XX–XXI веков ключевым бенефициаром глобализации был Китай, реализовавший свой демографический дивиденд, то сегодня этот ресурс практически выработан.
Крупнейшие заводы и логистические цепочки перемещаются во Вьетнам, Индию, Бангладеш, Индонезию.
В долгосрочной перспективе бизнес тестирует контуры промышленных кластеров в Восточной и Западной Африке.
По некоторым прогнозам, население Африки к 2100 году достигнет 4 млрд человек — это неизбежно перенесет некоторые элементы местного обихода в страны, где к ним пока не привыкли
Gianni Giansanti / Gamma-Rapho / Getty Images
Правительства развитых стран пытаются помешать этому протекционизмом и субсидиями, но ухудшение экономической ситуации, удорожание энергии и дефицит кадров не могут остановить тренд. Развитые страны движутся к слому модели государства всеобщего благосостояния. Постепенное увеличение пенсионного возраста в Европе на фоне низких показателей рождаемости и неспособности интегрировать беженцев ведет к логичному выводу: социальные блага придется урезать, потому что денежные поступления от работающих уже не могут их обеспечить.
Джокер автоматизации
У процесса переноса производств в более населенные и более молодые экономики есть скрытый антагонист — технологии. Если капитал перемещается вслед за дешевыми руками, то по мере удешевления роботизации и искусственного интеллекта эта логика ломается. Автоматизированный завод на Севере может оказаться дешевле ручного труда на Юге. Тогда миграция потеряет экономический смысл еще до того, как политики договорятся о квотах.
Нужны ли люди экономике будущего, если автоматизация производства уже теснит носителей рабочих специальностей на рынке труда, а повсеместное внедрение ИИ вот-вот поставит под вопрос и карьерные успехи интеллектуалов
Юрий Мартьянов / Коммерсантъ
Купить фотоРечь идет не просто о роботизации конвейеров, а о внедрении искусственного интеллекта (ИИ) для создания автономных агентов, способных генерировать добавленную стоимость без прямого участия человека. Паровой двигатель требовал контроля, конвейер — сборщиков. Современные системы впервые замещают не только мышцы, но и рутинный интеллект — тот самый человеческий капитал, за который борются стареющие экономики.
Теперь корпорации могут оставлять производства на Севере, заполняя их станочным парком с ИИ.
Логика «ехать туда, где дешевые руки» уступает логике «оставаться там, где стабильное право и технологическое преимущество».
Но, решая проблему производства, автоматизация обостряет проблему распределения. Сокращая потребность в рабочих руках, она продолжает подрывать налоговую базу пенсионных систем. Прибыль принадлежит акционерам, а не бюджетам. Развитым странам предстоит выбор: вводить налоги на алгоритмическую прибыль или сворачивать социальные гарантии. Более того, машины пока бессильны перед креативным классом и инженерами высшей квалификации. Миграционная политика будущего сместится с импорта «заменимых тел» к конкуренции за «незаменимые мозги». Трудовые мигранты в такой реальности перестанут играть роль замещающего ресурса — стоимость их интеграции окажется слишком высокой на фоне внедрения ИИ.
Пустые улицы городов в период пандемии коронавируса производили подавляющее впечатление на всех, кто привык к бурлящей жизни большого города, но глобальные демографические перспективы могут сделать безлюдность постоянной
Иван Водопьянов / Коммерсантъ
Купить фотоПовестка управляемого сжатия
Современные мегаполисы выглядят как «черные дыры», высасывающие человеческие ресурсы периферии. Считается, что именно в мегаполисе человеческий капитал достигает наивысшего качества — но там же обнуляется его количество: крупные агломерации показывают самые низкие показатели рождаемости на планете. Они не способны воспроизводить себя и существуют только за счет непрерывного притока. Иллюзия, что это движение можно остановить барьерами или правым поворотом, скорее всего, развеется в ближайшие десятилетия. Климатические изменения, деградация почв и дефицит ресурсов на Юге неизбежно погонят в сторону развитых стран новые, более масштабные волны переселенцев.
Будущие переговоры окажутся посвящены не возврату к либеральной глобализации и не попыткам реанимировать государство всеобщего благосостояния. Элитам придется вырабатывать правила в условиях «демографической осени». Главная повестка — создание циничных, но работающих механизмов управления потоками, цель которых — превратить стихийное бегство в регулируемый транзит компетенций и навыков. При этом ключевой точкой сборки новой реальности станет ответ на вопрос, сможет ли человечество перераспределить высвободившееся от роботизации богатство через новые инструменты налогообложения алгоритмов, чтобы содержать стареющее население, или новая индустриальная революция лишь ускорит социальное расслоение, оставив «лишних» людей за бортом. Главный вопрос ближайшего будущего — осилит ли человечество двойной переход от количества к качеству и от труда к алгоритмам, или существующие институты рухнут под грузом собственной несовместимости с реальностью.
