Люди будущего

Как технологический сдвиг меняет рынок труда

Стремительное развитие новых технологий и расширение спектра производств, в которых уже не задействованы люди, делает неизбежным вопрос: стоит ли тревожится из-за спада рождаемости, если людям будущего станет негде работать? Впрочем, автоматизация — по крайней мере пока — не ведет к катастрофическому сокращению рынка труда, хотя уже ощутимо его трансформирует. Пределы автоматизации определенно окажутся среди вопросов, которые придется решать архитекторам будущего мироустройства.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Как бы мы ни относились к рассуждениям Фридриха Энгельса, человека в значительной мере формирует его труд. Уже в середине XX века зазвучала мысль о том, что главная опасность автоматизации не безработица, а дегуманизация, и истинная цена прогресса — не экономическая, а социальная. В 1957 году Айзек Азимов написал роман «Обнаженное солнце»: в мире, где роботы взяли на себя труд и функции воспитания, люди достигли абсолютного комфорта, но утратили способность к взаимодействию. Это привело к атрофии «мягких навыков»: делегируя алгоритмам не только рутину, но и эмоциональную работу, люди оказались беспомощны перед лицом реальных человеческих конфликтов и неспособны к командной работе.

Выглядело бы как одна из ряда мрачных футурологических фантазий, если бы тенденцию к нарастающему дефициту навыков реальной коммуникации не фиксировали социопсихологи разных стран — в возрастных группах, детство которых прошло со смартфоном в руках. Сегодня автоматизация производства и искусственный интеллект меняют и ландшафт рынка труда, от сельского хозяйства до творческих профессий.

Дискуссия о том, чего ждать от повсеместного внедрения роботов, развивалась волнами.

В 1950–1060-е появление первых роботов вызвало страх безработицы, в 1980–1990-е фокус сместился на эйфорию от роботизации производства, а в 2010-х мир заговорил о потенциальном исчезновении целого ряда специальностей.

Но настоящий тектонический сдвиг произошел в 2022–2023 годах с появлением генеративного ИИ: автоматизация добралась до креативных и интеллектуальных профессий. Алгоритмы машинного обучения способны выполнять задачи, ранее считавшиеся прерогативой человека. Роботизированные линии заменяют конвейерных рабочих, системы компьютерного зрения контролируют качество продукции, а предиктивная аналитика оптимизирует процессы обслуживания оборудования. Системы ИИ анализируют медицинские снимки, составляют юридические документы, управляют транспортными потоками и создают художественные произведения.

За прошедшие годы в общественном сознании укоренился страх перед «восстанием машин»: прогнозы о том, что автоматизация уничтожит до 40% рабочих мест, звучат как приговор человеческому труду. Но пока технологический прогресс не ведет к массовой безработице, а лишь запускает механизм структурной трансформации экономики. Главная угроза заключается не в исчезновении работы как таковой, а в неравномерном распределении выгод от роста производительности и в необходимости фундаментального переосмысления того, чему мы учим и как работаем. Исторический опыт подтверждает: технологии всегда уничтожали одни профессии, чтобы создать другие. Промышленная революция вытеснила ремесленников, цифровая эра — секретарей и бухгалтеров среднего звена.

Сегодня информационно-коммуникационный сектор, в котором заняты менее 3% рабочей силы в развитых государствах, становится драйвером роста производительности для всей экономики. В результате занятость в обрабатывающей промышленности падает даже в таких странах, как Китай и США, но уровень жизни в целом растет. Сопротивление технологиям ради сохранения старых рабочих мест выглядит как путь к потере конкурентоспособности и бедности. Вместо этого технологии дарят людям новый ценный ресурс — время. По мере роста производительности рабочая неделя сокращается, превращая досуг в важный экономический товар.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Однако эта трансформация несет в себе социальные риски. Во-первых, усиливается неравенство: владельцы технологий и высококвалифицированные специалисты получают сверхдоходы, в то время как работники сферы услуг часто остаются низкооплачиваемыми. Во-вторых, меняется статус профессий. Чтобы привлечь людей в сферу услуг, общество должно перестать считать их «второсортными». Этот процесс уже идет — к примеру, повара, тренеры и сиделки становятся высокооплачиваемыми профессионалами, чей труд ценится за человеческое участие и эмпатию.

Автоматизация приводит к поляризации рынка труда. С одной стороны, растет спрос на высококвалифицированных специалистов, способных работать с передовыми технологиями. С другой — сохраняются позиции, требующие эмоционального интеллекта, креативности и сложных социальных взаимодействий. Промежуточный сегмент — работники средней квалификации — оказывается под наибольшим давлением. Операторы станков, бухгалтеры, переводчики — все, чьи задачи можно стандартизировать и алгоритмизировать, сталкиваются с необходимостью переобучения.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Автоматизация освобождает людей от рутинных задач, позволяя сосредоточиться на более сложной и творческой работе. Предиктивное обслуживание промышленного оборудования снижает затраты на ремонт и простои, умные системы управления повышают эффективность использования ресурсов, автоматизация документооборота ускоряет бизнес-процессы. Но работники должны постоянно обновлять свои навыки, осваивать актуальные технологии и адаптироваться к требованиям рынка. И это точно менее комфортный мир по сравнению с тем, в котором можно было всю жизнь провести на одной работе, трудясь в соответствии с полученной подготовкой.

Важными становятся навыки личного контакта, будь то здравоохранение, уход за пожилыми, образование, искусство, гостеприимство, персональные услуги. В богатых стареющих обществах спрос в этих сегментах растет экспоненциально: люди становятся достаточно состоятельными, чтобы оплачивать чужой труд для выполнения бытовых задач, ухода за собой или организации досуга.

Возникают контуры экономики, состоящей из небольшого, но сверхэффективного высокотехнологичного производственного ядра и огромного сектора трудоемких услуг, обеспечивающего массовую занятость.

Правда, социологи все чаще предупреждают экономистов о неизбежном замедлении прогресса по мере увеличения среднего возраста.

Ключевой проблемой становится не конкуренция человека с машинами, а скорее, формирование системы, где ценность человека определяется его способностью ставить цели, принимать этические решения и сохранять подлинность в океане алгоритмического контента. Рынок труда будущего станет характеризоваться большей гибкостью, разнообразием форм занятости и постоянным изменением требований к компетенциям работников. Условием успеха в этой новой реальности будет готовность к изменениям, быстрому переобучению и использованию технологий как инструмента. Идеальный будущий рынок труда — симбиоз эффективности и человечности. Но успех этой модели зависит от человеческой способности создать институты, сдерживающие неравенство.

Анна Королева

Как медицинские технологии меняют человеческую природу

Будущее в медицине уже наступило: ученые экспериментируют с генетическим редактированием, печатают на 3D-принтере фрагменты сердечной ткани, создают биороботов, оживляют мертвые конечности, чтобы пересадить их живым — пока подопытным животным. Логично предположить, что по мере развития медицинских технологий человек все больше будет вмешиваться в том числе и в собственную природу. Масштаб и допустимые границы этого вмешательства неизбежно станут одним из главных вопросов предстоящих десятилетий.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

В мае 2026 года в издании ScienceAlert вышла статья о необычной разработке южнокорейских ученых, создавших экспериментальные контактные линзы, которые подают слабые электрические сигналы в мозг через сетчатку глаза и тем самым влияют на настроение. Опыты на мышах показали: это устройство заметно улучшило самочувствие животных с депрессивноподобным состоянием.

Звучит как фантастика, но идея простая: глаз — это природный «провод» к мозгу. Линзы используют две разные частоты сигнала, которые «включаются» полностью только в той точке, где пересекаются. Это позволяет воздействовать именно на те участки мозга, которые связаны с настроением, не затрагивая остальные. Однако до реального лечения людей, подчеркивает автор статьи профессор Барбара Пирсьонек, еще далеко. Во-первых, подопытным мышам вводили гормон стресса, а это не равно человеческой депрессии. Во-вторых, сами линзы очень дороги в производстве, и массовый выпуск пока невозможен. Тем не менее направление неинвазивной стимуляции мозга считается перспективным, и легко можно представить, что через несколько десятков лет люди будут выключать тревогу и стресс, едва надев специальные линзы.

Перспектива обнадеживающая, особенно для людей с реальными психиатрическими проблемами, однако возникает вопрос: «отключая» хандру и плохое настроение, не потеряет ли человечество нечто уникальное? Документально подтверждено, что многие известные художники и писатели творили, находясь в глубоком кризисе, зачастую осознавая свою работу как единственную терапию. Что, если бы они умели отключать переживания, стимулируя мозг через южнокорейские линзы?

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Вопрос, понятно, риторический. Медицина движется вперед, решая задачи оздоровления человеческой популяции, не обращая внимания на такие «мелочи», как уникальность человека или замысел природы. Как минимум один очевидный результат этого прогресса — увеличение продолжительности жизни. Но параллельно во всем мире, даже в развивающихся странах, упала рождаемость, и эти процессы напрямую связаны. Прогресс идет рука об руку с регрессом. Самые острые споры вокруг медицины будущего окажутся как раз биоэтическими: где заканчивается помощь и начинается вмешательство в естественный ход вещей или промысел Божий.

Отредактированные люди

В древнегреческой Спарте детей с физическими недугами сбрасывали со скалы, потому что воспринимали как обузу для полиса. В Средние века и вплоть до XIX столетия врожденная болезнь трактовалась как Божья кара и испытание, таких детей прятали в приютах или считали «бесноватыми». В XX веке ситуация стала меняться, сперва медленно, пока в начале XXI века буквально не повернулась на 180 градусов: один за другим появляются инновационные препараты, которые замедляют или вовсе останавливают развитие генетических заболеваний, а политика инклюзии открывает доступ в публичное пространство тем, кто прежде был обречен на пожизненное затворничество.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Один из ярких примеров — «волшебная таблетка» от спинальной мышечной атрофии (СМА). Это тяжелое наследственное заболевание нервной системы, при котором человек теряет способность к активному движению, потому что исчезает сигнал от нервных клеток к мышцам. У взрослых СМА развивается медленно, но если заболевание начинается на первом году жизни, то счет идет на недели и даже дни. Революция в лечении СМА произошла шесть—семь лет назад, когда сначала в мире, а потом и в нашей стране появились препараты для патогенетической и генной терапии. Это терапия, которая вводит в клетки ребенка копию правильного гена вместо сломанного, чтобы мышцы начали работать.

Один укол навсегда останавливает прогрессирование болезни. Но чуда в классическом смысле не происходит: поврежденные клетки не восстанавливаются, поэтому эффективнее всего вводить лекарство еще до появления симптомов. Один укол швейцарского препарата в России стоил около 160 млн руб., что делало его одним из самых дорогих в мире. Позже цена снизилась до 120 млн. Родители больных детей вынуждены были организовывать сборы в соцсетях, часто этим пользовались мошенники, и проблему удалось решить, только когда закупки централизованно взял на себя госфонд «Круг добра». Ежегодно фонд тратит 200 млрд руб., полученных за счет повышенной налоговой ставки, на терапию для детей со СМА и еще сотней редких жизнеугрожающих заболеваний.

А что, если бы лечить поломки в генах можно было еще до того, как ребенок родится? Звучит фантастически, но попытки генетического редактирования эмбрионов предпринимаются не первый год.

Самый резонансный пример — эксперимент китайского ученого Хэ Цзянькуя. В 2018 году он отредактировал эмбрионы с помощью CRISPR — технологии целенаправленного изменения последовательности ДНК в клетках живых организмов. Ученый изменил ген, который играет главную роль в развитии ВИЧ-инфекции,— и сделал клетки невосприимчивыми к вирусу. Эмбрионы удалось подсадить женщине из программы по лечению бесплодия (она была здорова, а муж болел ВИЧ) — в том же году родились первые девочки-близняшки с измененным геномом.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Этот случай стал научной сенсацией — но одновременно вызвал критику профессионального сообщества. Ученого обвинили в нарушении этических норм, недостаточной безопасности метода, сомнительном информированном согласии родителей. 30 декабря 2019 года суд Шэньчжэня приговорил Хэ Цзянькуя к трем годам лишения свободы и штрафу 3 млн юаней за незаконную медицинскую практику и нарушение законодательства в области экспериментов с людьми. В 2024 году сообщалось, что Хэ вернулся к работе и открыл вторую лабораторию в Китае, где намеревался проводить исследования на мышах, обезьянах и нежизнеспособных человеческих эмбрионах.

Сейчас редактирование зародышевой линии человека практически везде в мире законодательно ограничено.

Например, в большинстве стран, включая Россию, нельзя выбрать пол ребенка при ЭКО. Но все-таки есть исключение — наличие у пары наследственных заболеваний, риск передачи которых связан с X- и Y-хромосомами. Что мешает в перспективе пойти дальше и исправлять уже не только генетические «поломки», но цвет глаз, рост или IQ? В этом случае появятся разделение между «природными» и «отредактированными» людьми, способное превратиться в социальную пропасть.

Кроме того, велик риск, что в результате редактирования люди лишат себя генетического разнообразия, в конце концов естественный отбор перестанет работать — и человечество потеряет способность без технологического вмешательства адаптироваться к природным катаклизмам, изменениям климата, новым инфекциям и болезням. Все это не только помещает проблему в систему координат высших философских и теологических обобщений, но и придает ей очевидное прикладное измерение, которое в не слишком отдаленном будущем потребует дополнительного регулирования.

Органы на заказ

На протяжении большей части долгой истории человечества отказ органа или серьезная потеря ткани были приговором. Врачи могли лишь ампутировать конечность — или наблюдать, как пациент умирает. Основы будущей трансплантологии заложил русский хирург Николай Пирогов (1810–1881). Он первым обратил внимание на способность тканей к «срастанию» и заметил, что, если сохраняется хотя бы тончайшая связь отделенного лоскута с организмом, есть надежда на успех. Об этом Пирогов рассказал в 1835 году в своей лекции «О пластических операциях вообще, о ринопластике в особенности». Он даже предсказал возможность свободной пересадки кожи — тогда эта мысль была встречена скептически, но пророчество стало реальностью спустя чуть более 30 лет.

Настоящий рывок трансплантология совершила в 1960-х. Биолог, ученый-экспериментатор Владимир Демихов, которого называют отцом трансплантологии, еще в 1946 году начал уникальные эксперименты по пересадке органов собакам, а в 1960-м выпустил первую в мире монографию по этой теме. Его работами вдохновлялся южноафриканский кардиохирург Кристиан Барнард, совершивший в 1967 году первую в мире пересадку сердца человеку.

В СССР в 1965 году Борис Петровский провел первую успешную пересадку почки, а в 1987-м Валерий Шумаков впервые успешно пересадил сердце от умершего донора.

При этом врачи долго не могли решить проблему отторжения: иммунитет реципиента яростно атаковал чужой орган. Ситуацию в итоге изменило обращение к открытию Ильи Мечникова (1845–1916), за которое он еще в 1908 году совместно с Паулем Эрлихом получил Нобелевскую премию. Созданная на основе этой теории фагоцитарная теория иммунитета, а затем появление препаратов вроде циклоспорина, угнетающих иммунный ответ, сделала реальной пересадку органов от человека к человеку. Но появилась еще одна проблема — катастрофический дефицит доноров.

Тогда ученые задумались о межвидовой трансплантации. Еще в XIX веке предпринимались опыты по пересадке человеку тканей животных. В наши дни идея ксенотрансплантации (пересадки органов от животных) снова актуализировалась — благодаря все тому же генному редактированию. В январе 2022 года американские ученые впервые пересадили генетически модифицированное свиное сердце человеку — пациент прожил два месяца. Ученые пришли к выводу, что отредактированное сердце способно отлично функционировать — но это возможно только при условии, что иммунитет «адекватно подавлен».

В 2025 году, как сообщал журнал Nature Medicine, была сделана первая в мире пересадка легкого — тоже от генномодифицированной свиньи. У реципиента, 39-летнего мужчины из Китая, уже умер мозг, но пересаженное легкое продолжало работать в течение девяти дней, пока эксперимент не был прекращен по просьбе родственников.

И наконец, наступила эра воссоздания органов и тканей из клеток самого пациента. С помощью 3D-биопринтеров уже печатают кожу, хрящи, кровеносные сосуды, участки сердечной ткани и даже сложные структуры, имитирующие соединение мышц и сухожилий (миотендинозное соединение). В 2025 году в журнале Science Advances представили биогибридный актуатор — напечатанную мышечно-сухожильную конструкцию, которая сокращается с силой до 350 микроньютонов и сохраняет работоспособность три месяца. В Японии создали биогибридных роботов — устройства, сочетающие искусственные компоненты (пластиковый каркас и электронику) с живыми биологическими тканями, чаще всего — с выращенными в лаборатории мышечными клетками. Мышцы таких роботов сокращаются под воздействием электрических импульсов, заставляя конструкцию двигаться — сгибать «пальцы», шагать или захватывать предметы.

Отдельное достижение науки — использование «каркаса» (матрикса) донорской конечности. В 2015 году ученые из Массачусетской общей больницы взяли переднюю лапу мертвой крысы, вымыли из нее все клетки с помощью детергента (оставив лишь соединительнотканный каркас), а затем заполнили этот каркас сосудистыми и мышечными клетками, взятыми у реципиента. Через две недели конечность обрела новые сосуды и мышцы, а когда ее пересадили другой крысе — кровь побежала по сосудам, и лапа сгибалась в ответ на электрическую стимуляцию.

Фотогалерея

Жертвы исследований

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Предыдущая фотография

Следующая фотография

1 / 10

Всемирный день защиты лабораторных животных был учрежден в 1979 году международной Ассоциацией против болезненных экспериментов на животных и Национальным обществом против вивисекции

Фото: AP / Alfred Eisenstaedt

Первые упоминания об опытах на животных появились еще в трудах древних греков, однако массовое распространение практика получила в конце XIX века благодаря развитию экспериментальной медицины и биологии

Фото: AP / Misha Japaridze

Опыты проводятся с целью тестирования и проверки на безопасность лекарств и косметики, а также для исследований в военных, космических и других сферах

Фото: Yves Forestier/Sygma via Getty Images

Каждый год из-за экспериментов погибает свыше 100 млн подопытных животных. Чаще всего опыты ставят над мышами, крысами, кроликами, обезьянами и собаками

Фото: Reuters

В 1959 году зоолог Уильям Расселл и микробиолог Рекс Берч представили принципы 3R, впоследствии ставшие своеобразным «золотым стандартом» биоэтики и работы с лабораторными животными

Фото: Коммерсантъ / Юрий Мартьянов  /  купить фото

Согласно этим принципам там, где возможно, надо вместо животных использовать другие экспериментальные инструменты (replacement). Там, где животные все же нужны, нужно снизить их участие в опытах (reduction). Если этого не удалось, нужно уменьшить страдания животных во время экспериментов (refinement), например, с помощью анестезии

Фото: AP / Al Behrman

Великобритания стала первой страной в мире с законодательством, защищающим животных. В 1822 году страна приняла закон о предотвращении жестокого и ненадлежащего обращения со скотом. В 1976 году был принят закон об опытах на животных. А в 1998 году страна и вовсе запретила тестирование косметики на животных и ввела закон об обязательном обезболивании при эксперименте

Фото: Коммерсантъ / Юрий Мартьянов  /  купить фото

Швеция, Великобритания, Дания, Нидерланды, Австрия и Швейцария возглавляют рейтинг World Animal Protection 2020, оценивающий законодательство и политику в сфере защиты животных. В Швеции, например, проводить исследования можно только на выращенных в лабораторных условиях животных

Фото: AP / Sakchai Lalit

Значок прыгающего кролика (TheLeapingBunny) был введен британской организацией Cruelty Free International и подтверждает этичность продукции компании. В настоящий момент свыше 600 компаний в мире удостоились признания этичности в отношении животных

Фото: Коммерсантъ / Роман Яровицын

Сегодня права лабораторных животных отстаивают в том числе такие организации, как PETA (Люди за этичное отношение к животным) и BUAV (Британский союз за отмену вивисекции). В PETA насчитывается свыше 6,5 млн членов

Фото: AP / Emilio Morenatti

Смотреть

За деньги да

Описанное выглядит уже круче, чем медицина киновселенной «Звездных войн», но светлое технологическое будущее омрачает один неудобный факт. Все эти технологии — ксенотрансплантация, биопечать, выращивание органов из собственных клеток — стоят астрономических денег. По оценкам экспертов, разработка и персонализация одного биопечатного органа обойдется в сотни тысяч, если не в миллионы долларов. Обычная пересадка почки в США сегодня стоит $400–500 тыс. В России себестоимость такой операции — около миллиона руб. (оплачивается по ОМС). А что говорить про «орган под заказ»?

Обновление органов и восстановление конечностей могут стать исключительной привилегией богатых. И, пока одни будут печатать себе новое сердце каждую четверть века, продлевая жизнь до 120, а то и до 150 лет, другие продолжат стоять в очередях на донорские органы или умирать от болезней, которые уже научились лечить. Если, конечно, по мере развития технологии, отработки стандартов и выхода на серийное производство затраты не снизятся.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Цена бессмертия

Достижения медицины уже превратили бессмертие из философской категории или предмета исследования фантастов в обсуждаемую перспективу. Идея не просто долгой, а очень долгой жизни звучит на самом высоком уровне. В октябре 2024 года министр здравоохранения России Михаил Мурашко заявил, что человек способен жить до 120 лет, поскольку такая продолжительность «заложена генетически». По словам господина Мурашко, для этого необходимо сформировать определенные установки и вместе с врачами следовать путем профилактики заболеваний.

Не в последнюю очередь министр, вероятно, имел в виду современные системы контроля здоровья. В 2023 году в России запустили федеральную программу «Персональные медицинские помощники». Всем пациентам-участникам бесплатно выдали смарт-тонометры и глюкометры с возможностью передачи данных на мобильные телефоны. Врачи уже фиксируют, как, например, контроль показателей артериального давления и своевременная реакция на отклонения от нормы продлевают жизнь пациентам с сердечно-сосудистыми заболеваниями.

Люди и без Минздрава активно пользуются умными часами и фитнес-браслетами, умными кольцами и другими аксессуарами, даже умной одеждой. Кстати, такие гаджеты активно продвигают частные клиники — а потом на основе данных, полученных с этих устройств, подготавливают статистику. Она, правда, не всегда оптимистична: так, анализ показателей 7 тыс. россиян, пользующихся устройствами одной известной технологической компании, показал, что диагноз «хроническая сердечная недостаточность» помолодел на девять лет.

Выглядит безобидно — но давайте представим себе, какие колоссальные объемы данных о здоровье в постоянном режиме собирают наши приборы. Давление, сахар, уровень стресса, качества сна — все эти данные теоретически могут быть интересны страховым компаниям, клиникам, работодателям. Через несколько лет соискателя не возьмут на вакансию мечты, потому что умная футболка сообщила о хронической бессоннице и постоянном стрессе — если, конечно, этот человек не догадается использовать южнокорейские умные линзы против плохого настроения.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Что будет, если медицина действительно победит старение и смерть, и эти решения станут общедоступны? Логично предположить, что население Земли может не просто вернуться к устойчивому росту — оно вновь станет расти экспоненциально. Сегодня нас 8,3 млрд. К 2050-му году, по прогнозам ООН, людей будет 9,7 млрд. Если средняя продолжительность жизни увеличится с 73 до 120 лет, к концу века нас может оказаться 15–20 млрд — со всеми вытекающими последствиями в виде быстрого увеличения среднего возраста.

Существующие демографические прогнозы, впрочем, гораздо скромнее и предполагают начало сокращения населения. Но философы, социологи и медики задаются вопросом, этично ли продлевать жизнь на десятки лет, если это усугубляет проблемы планеты? Логично, что этих дебатах уже звучат идеи ввести квоты на продление жизни: финский философ и социолог Роза Рантанен, например, говорит о допустимости ограничения числа людей, которым доступна такая технология, или установления максимального возраста, до которого официально разрешено продлевать жизнь. Правда, госпожа Рантанен не дает ответа на вопрос, кому, как и на каком основании может быть делегировано такое решение.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Возникает ряд парадоксов: медицина будущего сможет решить практически любую проблему со здоровьем конкретного человека, но кому она будет доступна?

Справится ли человечество со всеобщим приближением к бессмертию — или с новым, до сих пор не существовавшим в таком чистом виде расслоением на тех, кто может себе позволить почти любую коррекцию своей биологической природы,— и тех, кому это останется недоступно? Любой из сценариев содержит риски скатывания в антиутопию, социального коллапса и необратимой трансформации человечества как вида — и это значит, что о пределах применения медицинских технологий тоже лучше бы договориться.

Наталья Костарнова

В 1796 году английский врач Эдвард Дженнер привил восьмилетнему Джеймсу Фиппсу легко протекающую у человека коровью оспу и после трех заражений ребенка натуральной оспой доказал защитный эффект процедуры. В 1798 году он опубликовал сообщение о 23 успешных случаях, заложив основы вакцинологии. Программа ВОЗ с 1959 по 1980 год искоренила оспу — это единственная полностью побежденная человечеством болезнь.

В 1846 году американский дантист Уильям Мортон публично продемонстрировал эфирный наркоз в Бостоне. Врач дал пациенту вдохнуть пары эфира, тот погрузился в сон и перестал чувствовать боль, а хирург Джон Уоррен удалил ему подчелюстную опухоль. Метод быстро вошел в мировую практику, положив начало анестезиологии.

В 1860-е французский химик Луи Пастер доказал, что болезни вызывают микроорганизмы, а не химические реакции, и опроверг самозарождение инфекций. В 1880-х немецкий микробиолог Роберт Кох выделил возбудителей сибирской язвы, холеры, туберкулеза, подтвердив теорию и изменив подход к инфекциям.

В 1895 году немецкий физик Вильгельм Рентген открыл X-лучи, проходящие сквозь предметы. Он сделал первый снимок — кисть своей жены, на котором отчетливо проступили кости и обручальное кольцо. Это доказало, что с помощью лучей можно увидеть внутреннее строение тела без хирургического вмешательства. В 1901 году Рентген получил первую Нобелевскую премию по физике.

В 1900 году австрийский врач Карл Ландштейнер обнаружил, что кровь разных людей по-разному реагирует на смешивание, и выделил группы A, B и O. Позднее его ученики описали четвертую — AB. Это позволило безопасно переливать кровь. В 1930 году медик получил Нобелевскую премию, положив начало трансфузиологии.

В 1921 году канадские врачи Фредерик Бантинг и Чарльз Бест начали эксперименты по выделению гормона поджелудочной железы, который мог бы лечить сахарный диабет. В январе 1922-го они впервые ввели полученный инсулин 14-летнему мальчику, больному диабетом, и его состояние заметно улучшилось. В 1923 году Бантинг и его научный руководитель Джон Маклеод получили Нобелевскую премию, которую разделили с Бестом и химиком Джеймсом Коллипом.

В 1928 году шотландский бактериолог Александр Флеминг обнаружил, что плесень Penicillium выделяет вещество, убивающее стафилококки, и назвал его пенициллином. Однако очистить активный компонент для медицинского применения он не смог. В 1940 году британские ученые Говард Флори и Эрнст Чейн разработали метод массового производства, что позволило спасти тысячи раненых во Вторую мировую войну. В 1945 году исследователи получили Нобелевскую премию, открыв эру антибиотиков.

В 1943 году голландский врач Виллем Колф создал аппарат «искусственная почка» из целлофановой трубки. Два года спустя он впервые успешно вывел пациентку с острой почечной недостаточностью из уремической комы, очистив ее кровь от мочевины. В 1946 году издал первое руководство по лечению уремии, заложив основы диализа.

В 1953 году американский биолог Джеймс Уотсон и британский физик Фрэнсис Крик расшифровали структуру ДНК как двойной спирали, опираясь на рентгенограмму биофизика Розалинд Франклин. Они показали, как ДНК копируется и передает наследственность, положив начало молекулярной биологии. В 1962 году ученые получили Нобелевскую премию.

В 1967 году южноафриканский хирург Кристиан Барнард впервые пересадил сердце человека — 25-летней женщины-донора 55-летнему пациенту, который прожил 18 дней и умер от двусторонней пневмонии. Операция вызвала мировой резонанс, стимулировав развитие трансплантологии. В 1968–1969 годах было выполнено около 100 пересадок, с применением иммуносупрессивных препаратов, метод стал рутинным.

В 1973 году американский химик Пол Лотербур и британский физик Питер Мэнсфилд разработали метод визуализации на основе ядерного магнитного резонанса. В 1977 году американский врач Реймонд Дамадьян создал первый работающий прототип МРТ-сканера, а в 1980-х годах началось промышленное производство томографов. Магнитно-резонансная томография позволила визуализировать мягкие ткани и органы без ионизирующего излучения. В 2003 году Лотербур и Мэнсфилд получили Нобелевскую премию по физиологии и медицине.

В 2001 году американские онкологи Брайан Друкер и Николас Лайдон показали эффективность иматиниба — первого таргетного препарата, блокирующего дефектный белок при лейкозе. В 2012 году французская исследовательница Эмманюэль Шарпантье и американский биохимик Дженнифер Дудна разработали CRISPR-Cas9 для редактирования генов. Эти открытия произвели революцию в лечении рака и генетических болезней. В 2020 году Дудна и Шарпантье получили Нобелевскую премию по химии.

В 2005 году венгерский биохимик Каталин Карико и американский иммунолог Дрю Вайсман решили проблему, из-за которой синтетическая мРНК — молекула с генетическими инструкциями для клеток — воспринималась организмом как чужеродная. Ученые заменили один из строительных блоков мРНК, после чего она перестала распознаваться иммунитетом и стала платформой для вакцин. В 2020 году на основе мРНК Pfizer-BioNTech и Moderna создали вакцины против COVID-19, а в 2023-м ученые получили Нобелевскую премию.

В 2022 году американская компания 3DBio Therapeutics впервые пересадила пациентке ухо, напечатанное на 3D-биопринтере из ее собственных клеток. Хирург взял образец ткани, вырастил клетки и за десять минут напечатал точную копию здорового уха. Это стало первым клиническим испытанием 3D-печати живых тканей для реконструктивной хирургии и открыло путь к созданию других имплантатов — носов, межпозвоночных дисков и сложных органов.

В 2025 году робот SRT-H с искусственным интеллектом, созданный в Университете Джонса Хопкинса, впервые автономно выполнил этап операции по удалению желчного пузыря. Достижение стало частью глобального тренда по внедрению ИИ в медицину: нейросети уже анализируют МРТ и КТ-снимки, выявляя рак и инсульты на ранних стадиях, а роботизированные системы повышают точность хирургических вмешательств.

Естественная убыль населения — реальная перспектива. По расчетам демографов ООН, население Земли достигнет пика в 2080-х годах и затем пойдет на убыль, причем в последние годы ожидаемый пик не только сдвигается ближе к нам, но и понижается. Средний вариант прогноза в 2024 году предполагает пиковое значение в 10,3 млрд человек, на 0,7 млрд меньше, чем в прогнозе 2019-го. 700 млн — это население примерно пяти таких стран, как Россия.

Прогноз приходится пересматривать, потому что рождаемость снижается быстрее, чем ожидалось. Глобальный суммарный коэффициент рождаемости (среднее число детей, рожденных одной женщиной за всю жизнь) уже ниже уровня простого воспроизводства (2,1) и продолжает снижаться, в том числе и в странах, где он еще недавно был высоким. Поэтому не стоит рассчитывать на замещающую миграцию как на безотказное средство решения проблемы нехватки рабочих рук. Опыт Западной Европы и так показывает, что компенсация естественной убыли нерегулируемой миграцией — лекарство, которое хуже болезни. Кроме того, когда рождаемость всюду снизится, а различия между странами по уровню жизни уменьшатся, международная миграция пойдет на спад.

Низкая рождаемость усиливает нагрузку на экономику и социальную сферу: у единственного ребенка двое родителей, четверо дедов и бабушек, а с учетом роста продолжительности жизни теоретически может быть еще до восьми прадедов и прабабушек. Межпоколенческие семейные связи в мире ослабевают, и едва ли можно говорить, что все эти пожилые люди автоматически окажутся на иждивении такого человека, но как налогоплательщик он точно ощутит эту нагрузку.

Причины снижения рождаемости не вызывают разногласий: это урбанизация, рост продолжительности периода, когда дети находятся на иждивении родителей, вовлечение женщин в работу по найму вне дома почти наравне с мужчинами, снижение младенческой и детской смертности (из-за чего больше не рожают "запасных" детей), снижение прочности брака и семьи. Некоторые демографы, среди которых есть и наши соотечественники, считают, что общество мистическим образом саморегулируется; когда численность населения достигает определенного предела, запускаются механизмы его сокращения. Если такие механизмы есть, они могут прекратить рост населения, но не остановят его убыль.

Многие люди, выросшие в многодетных семьях, имели неудобства из-за низких доходов, невозможности разделить родительский дом и земельный участок и ряда других проблем. По данным исследования нашей кафедры, только треть мужчин и четверть женщин, чьи родители имели трех и более детей, сами стали многодетными. На уровне социума это означает, что рост населения со временем сменяется убылью. Это ослабляет государство и вынуждает его повышать возраст выхода на пенсию.

Но люди в целом не замечают, что их численность сокращается, они не испытывают неудобств из-за того, что у них только один или двое детей.

Усилия правительств разных стран, направленные на повышение рождаемости, часто критикуются из-за того, что до сих пор нет примеров устойчивого и длительного восстановления режима простого, и тем более расширенного, замещения поколений. Но врачи ищут и находят способы борьбы с болезнями, которые считались неизлечимыми. А депопуляция — болезнь, угрожающая не жизни конкретных людей, а существованию человечества.

Демографы и социологи ищут способы борьбы с этой угрозой, изучают эффективность мер демографической политики. Так, выяснилось, что российский закон о материнском капитале и другие меры помощи семьям с детьми привели к росту среднего числа детей у замужних женщин, уже имевших хотя бы одного ребенка. Однако снижаются и доля состоящих в браке мужчин и женщин, и доля имеющих детей среди супружеских пар. В то же время растет доля никогда не состоявших ни в законном, ни в так называемом гражданском браке, причем в том числе и среди людей, выходящих из репродуктивного возраста. По данным переписей, среди мужчин от 40 до 49 лет эта доля увеличилась с 3% в 1979 году до 11% в 2021-м, а среди их ровесниц — с 4 до 9%. Чем меньше браков, чем они менее прочны, тем меньше рождается детей. Россия — среди чемпионов мира по числу разводов. У нас одно из самых либеральных в мире бракоразводных законодательств, хотя это не те первые места, которыми стоило бы гордиться.

Возможности демографической политики не исчерпаны. Важно поддерживать не только семьи с детьми, но и создание новых семей. Выглядит обоснованным, например, прошлогоднее предложение группы депутатов Думы о льготной ипотеке для пар, которые еще не имеют детей, но заявляют о намерении родить ребенка в ближайшие три года. Если ребенок не родится, ипотечная ставка повышается до рыночной. Но семейная и демографическая политика не может сводиться только к материальной помощи. Надо менять бракоразводное законодательство, пересматривать информационную политику. Важным фактором, препятствующим созданию семьи с детьми, является эгоизм. Средства массовой информации, преподаватели школ и других учебных заведений могут на примерах из жизни объяснить всем, кто так заботится о своем комфорте, что без семьи и детей они лишатся этого комфорта, когда уже не будут молодыми и здоровыми.

Что касается технологического сдвига, который якобы грозит заместить людей на рынке труда, то не думаю, что машины существенно потеснят человека. Другое дело, что технологически может быть не за горами момент создания искусственной матки, что в теории могло бы вообще устранить из повестки вопрос рождаемости. Однако люди, чье рождение будет обеспечиваться таким образом, будут лишены привязанности к родителям, каких-либо связей с родственниками, семьи, играющей огромную роль в формировании личности. Честно говоря, я не хотел бы жить в таком обществе.

Если говорить о демографических контурах мира, то в ближайшие десятилетия риски связаны не с депопуляцией, а, напротив, с ростом численности населения, который распределяется крайне неравномерно и поднимает вопрос доступности различных ресурсов, включая такие базовые, как вода и продовольствие. Согласно среднему варианту демографического прогноза ООН (2024 год), численность населения Земли продолжит расти вплоть до 2084 года, когда она достигнет 10,3 млрд человек (по сравнению с нынешними 8,3 млрд). В конце XXI века численность населения мира будет составлять 10,2 млрд человек.

В России численность населения снижается, но темпы этого сокращения ниже, чем в ряде других стран. Согласно демографическому прогнозу Росстата, на 1 января 2046 года численность населения России будет варьировать от 130,6 млн до 150,9 млн человек — в зависимости от предположений относительно уровней рождаемости, смертности и миграции. В соответствии со средним сценарием прогноза Росстата численность населения в начале 2046 года составит 138,8 млн человек, а по среднему сценарию прогноза ООН — 137,1 млн человек. В конце столетия в России, по среднему сценарию прогноза ООН, будут проживать порядка 126,4 млн человек.

Масштабы нашей депопуляции (на 12–13% за три четверти века) не идут ни в какое сравнение с депопуляцией Китая или Южной Кореи, в которых численность за этот же период сократится более чем вдвое (в 2,2 и 2,3 раза соответственно), или даже Бразилии, где она уменьшится почти на четверть (23%).

Современные экономические исследования — как теоретические, так и эмпирические (основанные на исторических рядах данных) — показывают, что депопуляция, как и старение населения, не создают по умолчанию рисков для экономики, поскольку они, напротив, могут стимулировать технологические инновации и автоматизацию производств.

Важнее, чем собственно динамика численности населения, то, как меняется его структура и пространственное размещение.

Например, сочетание резкой депопуляции с усилением концентрации населения в отдельных городских агломерациях — то, что прогнозируется, например, в Южной Корее,— создает риски обезлюживания территорий, нарушения инфраструктурной целостности и потери контроля над территориями. Сохранение численности населения за счет интенсивного миграционного притока чревато усилением этнической и культурной неоднородности населения, ростом социально-политической напряженности.

В России основной вклад в депопуляцию вносит устойчиво низкая — ниже уровня простого воспроизводства — рождаемость. При этом снижение смертности в нашей стране происходит достаточно медленно — и по показателю ожидаемой продолжительности жизни мы отстаем не только от стран с сопоставимым уровнем экономического развития, но и от многих менее развитых: в 2023 году ожидаемая продолжительность жизни при рождении составляла в России 73,4 года, что соответствовало 120-му месту в рейтинге всех стран мира.

Пожалуй, еще важнее то, что у нас сохраняются один из самых больших в мире разрывов в продолжительности жизни между мужчинами и женщинами (10,7 года в 2023 году), а также значительные региональные различия в продолжительности жизни.

Это приводит к территориальным различиям в возрастной структуре населения, к значительному превышению числа женщин над мужчинами в старших возрастах и, как следствие, к одиночеству в старости. Эти социальные и пространственные дисбалансы в большей мере мешают устойчивому экономическому и социальному развитию, чем собственно депопуляция.

Управлять демографическими процессами чрезвычайно сложно. Легче всего взять под контроль легальную миграцию. Через повышение доступности общественного здравоохранения, качества медицинских услуг, развитие медицинских технологий, инструменты по распространению здорового образа жизни можно влиять на смертность. Но даже здесь есть социальные факторы — такие, как, например, неравенство, неопределенность будущего, которые могут становиться барьерами на пути роста продолжительности жизни.

Наименее поддающийся управлению в современных обществах параметр — это рождаемость. В мире нет ни одного примера страны, сумевшей после снижения рождаемости ниже уровня простого воспроизводства поднять ее до значений, намного превышающих этот уровень. В настоящее время рождаемость снижается практически во всех странах, включая государства с достаточно консервативными ценностями и сильной религиозностью, кроме наименее развитых и наиболее бедных.

Это не означает, что не надо противостоять этим тенденциям; напротив, важно понимать, что, для того чтобы рождаемость не опустилась до экстремально низких значений, необходима комплексная политика, как прямо связанная с поддержкой рождений и семей с детьми, так и более широкая — направленная на усиление макроэкономической стабильности, расширение доступности хороших рабочих мест, доступности жилья, снижение неравенства, рост качества жизни всего населения.

Повышенное внимание к теме депопуляции вполне оправданно. Но масштабы демографических проблем сильно преувеличиваются, а их причины — зачастую искажаются. Стабилизация и последующее сокращение численности населения в принципе являются неизбежным результатом второго демографического перехода. Этот процесс неизменно сопровождает снижение детской смертности, рост уровня образования, урбанизацию, расширение социальных прав и увеличение продолжительности жизни. Сокращение численности населения не означает автоматически упадка экономики, хотя трансформация возрастной пирамиды действительно создает ощутимую нагрузку на пенсионные системы, бюджеты здравоохранения и инфраструктуру ухода за пожилыми людьми, ухудшает ситуацию на рынке труда.

Острота ситуации зависит от скорости изменения демографической структуры и способности институтов адаптироваться к происходящему. Государства, своевременно модернизирующие свои пенсионные и медицинские системы, а также успешно реализовавшие структурные реформы в сфере экономики, эффективно нивелируют большинство возникающих рисков.

Есть примеры успешных государственных инициатив по улучшению ситуации для групп работников, больше других страдающих от влияния депопуляции на рынок труда,— молодых специалистов и предпенсионеров.

Власти Германии, например, создали систему дуального профессионального образования для молодежи и программу «Initiative 50plus» для предпенсионеров. В Дании утверждены законодательные гарантии занятости для представителей молодежи младше 25 лет, а гибкие правила увольнения возрастных работников сочетаются с высоким уровнем их социальной защиты и возможностями переобучения. Российские власти также успешно реализовали ряд мер, снизивших остроту демографического давления на экономику и социальную сферу. Программы материнского капитала и льготной семейной ипотеки помогли сгладить падение рождаемости и снизить уровень детской бедности. Крупным успехом демографической политики стало устойчивое снижение младенческой и детской смертности до исторически минимальных значений, а также системное увеличение продолжительности жизни.

Программы финансового стимулирования рождаемости должны дополняться мерами по развитию инфраструктуры ухода за детьми, повышению доступности жилья, увеличению производительности труда и защите прав наемных работников. Государственная финансовая поддержка часто смещает «календарь рождений» в молодых семьях, но редко меняет общее количество детей, которое женщина рожает на протяжении жизни. Решения об увеличении числа детей семьи принимают на основе оценки долгосрочной стабильности, уверенности в завтрашнем дне, доступности и комфорта социальной инфраструктуры.

Наибольший эффект обеспечивают программы, снижающие косвенные издержки родительства. Развитие доступной и качественной системы яслей и дошкольных учреждений, введение гибких графиков работы, защита трудовых прав женщин после выхода из отпуска по уходу за ребенком и доступность жилой недвижимости позволяют гражданам гармонично совмещать профессиональное развитие и выполнение семейных обязанностей. Сочетание сбережения здоровья трудоспособного населения с привлечением высококвалифицированных мигрантов также позволят нивелировать воздействие негативных демографических факторов.

Миграционное замещение — действенный инструмент оперативного восполнения дефицита трудовых ресурсов, но оно не может служить основным или универсальным решением.

Приток внешних трудовых ресурсов сглаживает структурные провалы на рынке труда и поддерживает функционирование трудоемких отраслей. Но избыточная ставка на миграцию без учета интеграционных механизмов создает риски снижения производительности труда, тормозит автоматизацию производств и усиливает нагрузку на социальную инфраструктуру регионов. Эффективная миграционная политика требует селективной балльной системы отбора, привлечения представителей конкретных профессий, обязательной языковой и правовой адаптации, прозрачного учета трудовых мигрантов.

Взаимосвязь между сокращением рождаемости и новой волной автоматизации, включающей развитие искусственного интеллекта, роботизацию и цифровизацию, с одной стороны, формирует существенные риски, а с другой — открывает возможности для структурной перестройки экономики. Угроза формирования «технологической безработицы» не эфемерна, но ее можно купировать за счет структурных реформ. Это предполагает необходимость массового, планомерного и системного перенаправления высвобождающихся трудовых ресурсов в сферы образования, здравоохранения, науки и высоких технологий.

Мы на пороге эры, которая еще недавно казалась фантастикой. Линзы против депрессии, генная терапия безнадежных больных, выращенные на принтере органы… За каждым обещанием победить болезни и старение встает главный вопрос: не приведут ли эти победы к гибели цивилизации из-за перенаселения и коллапса ресурсов? Чтобы ответить на него, стоит трезво оценить заявленные технологии. Многие из них, безусловно, поражают воображение — но при этом существуют пока скорее в поле научной журналистики. До их появления на рынке и в клинической практике — годы, а то и десятилетия испытаний.

А вот генное редактирование — уже реальность. Перелом произошел в 2000 году, когда был расшифрован геном человека. За этим неизбежно последовал абсолютно новый подход как к подбору лекарств, так и к терапии в целом.

Будущее — за персонализированным подходом к каждому человеку, лечением, которое воздействует на молекулярные механизмы заболевания еще до появления клинических проявлений.

Скептики говорят, что это чрезвычайно дорогие технологии, доступные лишь избранным, но, пожалуй, самый сильный аргумент против тезиса о «вечном неравенстве» — история самой медицины. Магнитно-резонансная томография, появившаяся в 1980-х, сначала была феноменально дорогим исследованием, доступным лишь в единичных центрах. Сегодня МРТ-аппараты есть в районных больницах, а исследование входит в стандарты диагностики. История лазерной коррекции зрения, LASIK, также показательна. Первые кератотомии, выполнявшиеся скальпелем в 1970-х, были сопряжены с рисками и непредсказуемостью. В 1990-е появился эксимерный лазер, и операция стала в разы точнее и безопаснее. А сейчас она доступна в любой клинике и стоит в сотни раз дешевле, чем в момент появления. То, что вчера было чудом для избранных, сегодня становится рутиной для всех. А пример дорогих препаратов генной терапии, которые в России для детей закупает государственный фонд «Круг добра», показывает: проблема «неравного доступа» решается политической волей, а не технологической неизбежностью.

Опасения, что победа над болезнями уменьшит или даже исключит смертность и приведет к коллапсу ресурсов, имеют конкретного автора — английского священника и экономиста XVIII века Томаса Роберта Мальтуса (1766–1834). Однако история дважды опровергла Мальтуса. Во-первых, его прогноз ресурсного кризиса из-за перенаселения не учитывал технологических рывков — зеленой революции, которая многократно увеличила урожайность. Во-вторых, и это главное, он не предвидел демографического перехода. Как только страны достигают определенного уровня благосостояния и образования, рождаемость падает ниже уровня воспроизводства. Угроза сегодня не в том, что людей слишком много, а в том, что растет их средний возраст. Старение населения — это вызов экономике, в том числе и медицине.

Сложнее всего с этикой: она не развивается линейно, а является продуктом культуры, религии и общественного консенсуса. Главный медицинский этический рубеж — переход от «спасения жизни» к улучшению ее качества и продолжительности. И здесь возникают вопросы: не приведет ли массовое продление жизни к застою поколений? Не разрушит ли доступность «апгрейда» понятия человеческого достоинства и уникальности?

Ответ — в нашей способности к эмпатии и самоограничению. Если мы сохраним эти качества, технологии станут не проклятием, а продолжением эволюции, взятой в собственные руки. Человечество не стоит перед выбором, замедлить или ускорить эволюцию либо популяционные изменения. Оно стоит перед вопросом, как ими управлять. Медицина будущего не монстр, который уничтожит или до неузнаваемости трансформирует человечество, и не панацея, которая спасет всех. Это мощный инструмент, создаваемый людьми. Его эффективность зависит от того, какие настройки мы как общество выберем сегодня.

Как практикующий врач-гинеколог, работающий также в направлении longevity (долголетие.— “Ъ”), я вижу главный вопрос медицины будущего не в том, сможем ли мы жить до 120 или 150 лет. Гораздо важнее, сколько из этих лет человек сохранит физическую и когнитивную самостоятельность, качество жизни и здоровье. Для врача longevity — это прежде всего не «бессмертие», а увеличение продолжительности здоровой жизни.

Гинекология особенно хорошо показывает, насколько быстро меняются границы возможного. Еще несколько десятилетий назад многие репродуктивные ограничения воспринимались как то, с чем медицина практически ничего не способна сделать. Сегодня мы можем сохранять репродуктивный материал, использовать вспомогательные репродуктивные технологии, проводить генетическую диагностику, более персонализированно сопровождать женщину в период менопаузального перехода. Завтра к этому могут добавиться более совершенная регенеративная медицина, биопечать тканей и точечные молекулярные вмешательства.

Но технологическая возможность еще не означает медицинскую необходимость. Для меня одна из принципиальных границ проходит там, где лечение перестает восстанавливать утраченную функцию или предотвращать тяжелое заболевание и начинает конструировать человека по заданным характеристикам — особенно если последствия вмешательства могут наследоваться.

Исправить патологический процесс у больного человека и изменить геном эмбриона так, что результат потенциально перейдет следующим поколениям,— этически разные ситуации. Во втором случае решение фактически принимается и за тех, кто еще не родился и не может дать на него согласия.

История с CRISPR-эмбрионами стала важным предупреждением: человечество получило чрезвычайно мощный инструмент раньше, чем успело договориться о допустимых границах его применения.

Один из главных рисков медицины будущего именно в этом: скорость технологического развития может оказаться выше скорости формирования этических и правовых норм.

Есть и другой предел — социальный. Новейшие медицинские технологии почти всегда вначале чрезвычайно дороги. Если генная терапия, регенерация органов и технологии продления здоровой жизни станут доступны только небольшой группе людей, мы столкнемся уже не просто с имущественным, а с биологическим неравенством. Одни смогут дольше сохранять здоровье, работоспособность и качество жизни, а другие — нет. Это гораздо более реальная угроза, чем сценарий мгновенного перенаселения из-за «победы над старением».

При этом нет задачи тормозить прогресс из страха перед тем, что люди станут жить дольше. Мы ведь не отказываемся лечить инфаркт, онкологические заболевания или тяжелую инфекцию потому, что спасенный пациент будет потреблять ресурсы еще десятилетия. Задача медицины — уменьшать страдание, предотвращать болезнь и как можно дольше сохранять человеку его функции и автономность. А задача общества — сделать так, чтобы медицинский прогресс не превратился в привилегию.

Технологические пределы коррекции человеческой биологии, вероятно, будут постоянно отодвигаться. Но этические пределы должны существовать. Их основа понятна: ожидаемая польза должна превышать риск, человек должен сохранять право выбора, вмешательство не должно создавать неоправданного риска для будущих поколений, а доступ к жизненно важным технологиям не должен определяться только размером банковского счета. Медицина будущего должна стремиться не к созданию «улучшенного человека», а к тому, чтобы обычный человек как можно дольше оставался здоровым, самостоятельным и способным полноценно проживать собственную жизнь.

Прогресс медицинских и биологических технологий требует нормативного регулирования. В России закон в некоторых сферах не поспевает за технологическим развитием, а в других устанавливает прямой запрет на использование неэтичных практик. Так, законодательно запрещен выбор пола ребенка при использовании вспомогательных репродуктивных технологий — за исключением случаев возможности наследования заболеваний, связанных с полом. Определение пола, а также установление возможных наследственных заболеваний у ребенка возможно в ходе пренатального (в ходе беременности) или преимплантационного (до имплантации в полость матки при ЭКО или суррогатном материнстве) тестирования.

В рамках пренатального скрининга по ОМС проводится оценка риска синдромов Дауна, Эдвардса и Патау. При высоком риске может быть назначен НИПТ — высокоточный неинвазивный скрининговый метод, основанный на анализе внеклеточной фетальной ДНК в крови беременной. НИПТ также позволяет определить пол ребенка, и хотя основная цель — выявление риска хромосомных аномалий, результаты тестирования могут влиять на решение родителей о дальнейшем ведении беременности.

При ЭКО или суррогатном материнстве возможно преимплантационное генетическое тестирование (ПГТ), позволяющее выбрать для переноса эмбрион с наименьшим риском наследственной патологии. Выделяют ПГТ-А — выявление количественных хромосомных нарушений (анеуплоидий); ПГТ-М — диагностику конкретных моногенных заболеваний; ПГТ-СП — выявление несбалансированных хромосомных перестроек. По ОМС доступны ПГТ-М и ПГТ-СП. Они проводятся при высоком риске передачи наследственного заболевания, если у одного из партнеров выявлены генные или хромосомные нарушения, включая носительство. Исследование выполняется только в отношении заранее установленной конкретной генетической патологии.

В ходе ПГТ также возможно определение пола ребенка. Хотя выбор эмбриона на основании пола не допустим, можно предположить, что фактически такой выбор может осуществляться. Кроме того, некоторые пары проводят исследования за счет собственных средств, хотя у них не установлены какие-либо наследственные заболевания. Это может вести к тому, что пол ребенка сможет выбирать только ограниченный круг обеспеченных лиц. Вряд ли это послужит причиной популяционных сдвигов.

Но кроме них, законодатель стремился не допустить дискриминации по признаку пола, а также инструментального отношения к ребенку, связанного с выбором для него определенных немедицинских характеристик.

Существуют различные виды редактирования генома человека. В зависимости от цели вмешательства — редактирование по медицинским показаниям либо немедицинские модификации, в зависимости от характера вносимых изменений — индивидуальное (на уровне соматических клеток) или наследуемое (на уровне клеток зародышевой линии).

Россия не является участницей Конвенции Совета Европы о защите прав и достоинства человека в связи с применением достижений биологии и медицины 1997 г. (.pdf) Конвенция содержит позицию относительно редактирования генома: допускается вмешательство в геном человека, направленное на его модификацию только в профилактических, диагностических или терапевтических целях и только при условии, что оно не направлено на изменение генома наследников данного человека, не допускает использование вспомогательных медицинских технологий деторождения в целях выбора пола будущего ребенка за исключением случаев предотвращения заболевания, запрещает создание эмбрионов в исследовательских целях.

В России сохраняется неопределенность правового регулирования этого вопроса. Законодательство, которое касается генно-инженерной деятельности или биомедицинских клеточных продуктов, не применимо к геномному редактированию в репродуктивных или исследовательских целях. Так, закон 2011 года «Об основах охраны здоровья граждан» не содержит положений, регламентирующих редактирование генома. Закон 1996 года «О государственном регулировании в области генно-инженерной деятельности» устанавливает, что «порядок осуществления генно-инженерной деятельности и применения ее методов к человеку, тканям и клеткам в составе его организма не является предметом регулирования настоящего Федерального закона». Закон 2016 года «О биомедицинских клеточных продуктах» не применим при использовании половых клеток человека в целях применения вспомогательных репродуктивных технологий, а также к отношениям, возникающим при обращении клеток и тканей человека в научных и образовательных целях. Приказ Минздрава от 31 июля 2020 года №803н указывает на возможность диагностики и хранения гамет и эмбрионов, но не регулирует вопрос об их редактировании и тем более вопрос создания эмбрионов в целях развития соответствующих технологий. Ответственность за пересадку в полость матки отредактированных эмбрионов также остается неопределенной.

Таким образом, редактирование генома в России прямо не запрещено, однако, не предусмотрены нормативные акты, которые бы установили порядок проведения редактирования, а также определения характеристик, которые могут редактироваться.

Согласно закону 1992 г. «О трансплантации органов и (или) тканей человека», органы и (или) ткани не могут быть предметом купли-продажи. Купля-продажа органов и (или) тканей человека влечет уголовную ответственность в соответствии со ст. 127. 1 УК РФ. Пересадка органов и тканей от животных (ксенотрансплантация) в России не регламентирована. Закон о трансплантации органов и тканей к ксенотрансплантации не применяется. Россия не является участницей Конвенций и Директив, защищающих животных от ксенотрансплантационного вмешательства (Европейская конвенция «О защите позвоночных животных, используемых для экспериментов или в иных научных целях», Директива Европейского парламента и Совета Европейского союза 2010/63/EC от 22 сентября 2010 г. «О защите животных, использующихся для научных целей»). Закон о трансплантации также не применяется к правоотношениям по биопечати органов/тканей.

Некоторые зарубежные страны установили запреты на генетическую дискриминацию и на запрет использования генетической информации при приеме на работу (США, Австралия, Эстония, Бельгия). В России специфичное регулирование, кроме общих принципов запрета дискриминации, не предусмотрено.