«Высечь надо, больше ничего!»
О педагогических нравах прошлого — к Всемирному дню ребенка
Учрежденный ООН праздник отмечается 20 ноября. «Ъ» напоминает, как была устроена жизнь российских детей разных сословий в прошлом, когда розги были большими, а телесные наказания — общепринятыми.
Алексей Венецианов, «Мальчик с розгой». 1830-е
Государственный Русский музей
Чем били
«Глупость привязалась к сердцу юноши, но исправительная розга удалит ее от него»,— сказано в Ветхом завете. И наши предки полностью соглашались с тем, что телесные наказания —эффективный метод воспитания.
Историк Борис Миронов в книге «Социальная история России» пишет: «В дворянских, как и в крестьянских, мещанских и купеческих семьях, а также в школах преобладало суровое отношение к детям, в большой чести были физические наказания. Подобное отношение к детям в период их воспитания и обучения в лучших сочинениях XVIII века оправдывалось тем, что “детская натура по существу зла и что необходима усиленная борьба с заложенными в душе ребенка зачатками пороков“, что дети, воспитанные в строгости, “более наклонны будут к добру“».
«В XVIII веке пороли практически всех детей, в начале XIX-го (нравы смягчились) — около 90%, в конце века — все еще около 30%»,— пишет историк Вера Бокова в книге «Отроку благочестие блюсти». Пороли преимущественно маленьких детей (лет до 10), причем как за проказы, упрямство, ослушание, дурные манеры, так и для прояснения ума, укрепления памяти, для вразумления в науках и т. д.
Вера Бокова уточняет: «В XVIII веке встречались еще семьи, в которых по субботам пороли всех детей в семье (провинившихся — за проказы, а невинных — для профилактики)».
Как замечает Вера Бокова, после 11–12 лет к порке прибегали редко. Помимо телесных существовали и позорящие наказания, которое использовали и в учебных заведениях, и дома. Например, надевали на ребенка дурацкий колпак или прикалывали к одежде бумажку с указанием провинности, чтобы публично пристыдить. При кажущейся легкости подобные экзекуции очень травмировали психику.
Дома били
По приказу Павла I от 23 ноября 1800 года главный надзор за воспитанием обоих младших его сыновей, Николая и Михаила Павловичей, был поручен генерал-майору Матвею Ивановичу Ламздорфу, который в воспитании наследников практиковал систему холодных приказаний, выговоров и наказаний, доходивших до жестокости. Ламздорф бил мальчиков линейкой, ружейными шомполами, не раз случалось, что хватал за грудь или воротник и ударял об стену так, что они лишались чувств, или привязывал к ручке кровати, а потом порол розгами. Причем это не скрывалось от окружающих, а записывалось в журналы.
«Граф Ламздорф умел вселить в нас одно чувство — страх, и такой страх и уверение в его всемогуществе, что лицо матушки было для нас второе в степени важности понятий. Сей порядок лишил нас совершенно счастия сыновнего доверия к родительнице, к которой допущаемы мы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор»,— вспоминал свое детство Николай I.
Интересно, что при Александре I в дворянских учебных заведениях розги были отменены, пишет социолог Игорь Кон в книге «Бить или не бить?», но Николай I, битый дядькой, их восстановил для блага будущих офицеров.
Писатель Иван Тургенев, появившийся на свет в 1818-м, с детства знал, каково это — быть битым, благодаря матери, которая секла своего первенца. «Я родился и вырос,— вспоминал Тургенев,— в атмосфере, где царили подзатыльники, щипки, колотушки, пощечины и прочее... Драли и меня за всякие пустяки чуть не каждый день».
В 1841-м поэт Василий Жуковский венчался с Елизаветой Рейтерн. Поэт и гуманист, он как наставник цесаревича, великого князя Александра Николаевича был против телесных наказаний, однако, став отцом, включил «дедовскую педагогику». «Игра часто обращается в драку, и они часто так царапаются, что, наконец, дабы спасти их глаза, надобно было употреблять красноречие розги»,— оправдывался Жуковский.
Порол своих детей Александр Пушкин. Его сестра Ольга Павлищева сообщала в письме мужу 22 ноября 1835 года: «Александр сечет своего сына, которому всего два года; он бьет также свою Машу; впрочем, он нежный отец». Любопытно, что в 1826 году Александр Пушкин в записке «О народном воспитании»: «Кадетские корпуса, рассадник офицеров русской армии, требуют физического преобразования, большого присмотра за нравами, кои находятся в самом гнусном запущении… Уничтожение телесных наказаний необходимо». Видимо, став отцом, позабыл о передовых взглядах, вспомнив привычную стратегию воспитания.
Князь Петр Кропоткин, родившейся в 1842-м, рассказывал о своем первом учителе: «Должен сознаться, что дело не всегда кончалось наказанием — на колени. В классной имелась также розга, к которой и прибегал мосье Пулэн, когда на прогресс в предисловии или же в диалогах о добродетели и благопристойности не было больше надежды. В таких случаях мосье Пулэн доставал розгу с высокого шкафа, схватывал которого-нибудь из нас, расстегивал штанишки и, захватив голову под свою левую руку, начинал хлестать нас этой розгой. Мы, конечно, стремились ускользнуть из-под его ударов, и тогда в комнате начинался отчаянный вальс под мерный свист его розги».
Сын Льва Толстого Илья писал: «Первый наш гувернер был немец Федор Федорович Кауфман, довольно простой, примитивный и грубоватый человек… Иногда, даже тайком от отца, он пускал в ход линейку и ставил меня и Сережу в угол на колени по целым часам». Илья Львович, вспоминая 1860–1870-е, рассказывал, что его отец «никогда не бранил и не наказывал детей, и поэтому мы его боялись и уважали гораздо больше, чем мать, которая когда и накричит, когда и по рукам отшлепает, а когда и поставит в угол».
Будущий писатель-декадент Федор Сологуб родился в 1863 году в семье портного и крестьянки. Как пишет филолог Маргарита Павлова в книге «Писатель-инспектор», мать по отношению к детям была строга и взыскательна до жестокости, наказывала за каждую оплошность: ставила в угол на голые колени, прибегала к розгам. Она секла его, когда Сологуб был уже учителем, а после ее смерти — секла младшая сестра, а он был уже инспектором. Сестра говорила брату: «Пиши, секли ли тебя, и сколько раз»; «Ты пишешь, что маменька тебя часто сечет, но ты сам знаешь, что тебе это полезно, а когда тебя долго не наказывают розгами, ты бываешь раздражителен, и голова болит»; «Маменька тебя высекла за дело, жаль тебя, что так больно досталось, да это ничего, тебе только польза», «Маменька хорошо делает, что часто тебя сечет розгами, польза даже и для здоровья». Естественно, Сологуб сек своих учеников. Более того, он в 30 лет написал статью «О телесных наказаниях», но не напечатал, возможно, понимая, что одиозный текст помешает карьере.
В статье есть такие слова: «Нужно, чтобы ребенка везде секли — и дома, и в школе, и на улице, и в гостях». Маргарита Павлова отмечает, что автора нельзя заподозрить в иронии или цинизме, напротив, он был убежден, что родительские розги идут ребенку во благо.
«Жестокие телесные истязания вносили в жизнь Сологуба элемент экстремальности. Переживание острой физической боли и стыда на короткое время высвобождало его из плена серой обыденности и давало ему сознание собственного превосходства над жалким провинциальным бытием, доставлявшим ему не меньше страданий и унижений, чем порки и притеснения со стороны “родителя“»,— отмечает Маргарита Павлова.
«Мать я боялся, потому что она больно била, и притом куда попало»,— вспоминал меценат Петр Щукин, выходец из купеческой семьи, рассказывая о 1850-х. Тяжесть родительских тумаков знал и Антон Чехов, который не мог простить отцу побоев. Выпоров детей, отец шел в церковь, а наказанным велел садиться за Псалтырь.
Павел Ковалевский, «Порка». 1880 год
Калужский музей изобразительных искусств
В школе били
Как пишет Борис Миронов, «телесные наказания применялись к детям в дворянских семьях, преимущественно к мальчикам, но более всего в школах. Начиная с XVII века и до 1860-х гг. телесные наказания считались главным воспитательным средством».
Педагог и историк русской литературы Алексей Галахов, вспоминая учебу в уездном училище и в Рязанской гимназии в 1810–1820-е, о розгах не говорил — вместо них «в большом ходу были волосодрание, пощечины, подзатыльники».
Будущий публицист Николай Шелгунов родился в семье обедневшего дворянина. В 1820-х четырехлетнего Шелгунова отдали в Александровский малолетний кадетский корпус в Царском Селе. Туда помещали малолетних детей и сирот офицеров. Самым старшим было 12 лет. «Единственным мужчиной, которого я помню, был ламповщик, наводивший на нас панический страх, потому что он призывался для чрезвычайных наказаний. В обыкновенных случаях нас секли нянюшки или сами ротные командиры домашним способом: спустят преступнику штанишки, нагнут его, зажмут голову между коленами и нахлопают розгами. Ужасный же ламповщик являлся со скамейкой, с длинными розгами и сек “по-настоящему“»,— писал Шелгунов, признаваясь, что не помнит ученья, зато не забыл, как его голова была раз между коленами ротного командира. В 1833-м Шелгунов поступил в Лесной институт, где директором был граф Николай Ламздорф, который, как и его отец Матвей Ламздорф, отличался любовью к телесным наказаниям и «холодной, головной жестокостью», потому «сек торжественно, при фронте, сопровождаемый большой свитой».
В 1839-м 11-летний будущий художник Лев Жемчужников поступил в Первый кадетский корпус в Петербурге. Он рассказывал: «Каждый понедельник в нашей роте происходила экзекуция: кого за дурной балл, кого за шалости или непослушание… Секли целыми десятками или по восьми человек, выкликивая первую, вторую и т. д. смену, в последовательном порядке; при этом нас выстраивали попарно, и по команде нога в ногу мы шли в залу… Скамейки были покрыты байковыми одеялами; тут же стояли ушаты с горячей соленой водой, и в ней аршина в полтора розги, перевязанные пучками. Кадеты выстраивались шеренгой, их раздевали или они раздевались, клали или они ложились из молодечества сами на скамью; один солдат садился на ноги, другой на шею, и начиналась порка с двух сторон; у каждого из этих двух солдат были подмышкой запасы пучков, чтобы менять обившиеся розги на свежие…
Маленькие кадеты и новички изнемогали от страха и боли, мочились, марались, и их продолжали сечь, пока не отсчитают назначенного числа ударов. Потом лежащего на скамье выносили по холодной галерее в отхожее место и обмывали».
Жестокие порки практиковались в николаевские времена и в привилегированных гражданских учебных заеданиях, например в Училище правоведения, одним из воспитанников которого был критик Владимир Стасов, учившийся там в 1836–1842 годах. Он подробно описывал жуткую групповую порку.
В учебных заведениях пороли юношей и в конце XIX века. В 1892–1898 годах мемуарист Борис Садовской учился в Нижегородском дворянском институте императора Александра II. Он вспоминал, что директор «держался твердых религиозных и политических взглядов. Он был сторонником телесного наказания и родителям шалунов предлагал на выбор выключку или розги. Родители, конечно, избирали второе. Наказывали виновных в библиотеке, в присутствии институтского врача».
Михаил Ватутин, «Воспитатель». 1892 год
Wikimedia
Девочек били
В конце XVIII — начале XIX века порют всех, но девочек с осторожностью: боялись рубцов на теле, которые препятствовали бы замужеству, объясняет Валентина Веременко.
Дворянка Татьяна Пассек в детстве в 1810-е была болезненно привязана к няне, цепляясь за ее юбки, за это ее била раздраженная мать. «Мать моя, добродушная, но пылкая и порывистая, не могла выносить равнодушно такого зрелища. Если я попадалась ей на глаза в подобную минуту, она хватала меня как ни попало — за руку, за ногу, вытаскивала в другую комнату, летом на террасу и секла прутом. Няня бросалась за мною, со слезами умоляла мать меня помиловать… и, если ничто не удавалось, прикрывала меня своими старыми руками и принимала на них предназначенные мне удары розги»,— вспоминала Пассек.
Мемуаристка Людмила Шелгунова родилась в 1832 году. Воспитанием ее и ее братьев занималась бабушка, вдова полковника. «Строгое и нравственное воспитание было ее коньком. Старшую дочь свою она высекла за то, что та, будучи десяти лет, при нескольких офицерах громко выразила за обедом свое мнение о двух мухах»,— вспоминала Шелгунова. С годами педагогическая система грозной дамы не изменилась. Читать Людмилу учила бабушка, угрожая: «Не будешь понимать, так я высеку». Мать Людмилы попросила не сечь детей. Но тут оплошал восьмилетний брат Людмилы: он откусил от пирожных, припрятанных для гостей. Бабушка приказала его высечь. «Посреди комнаты была поставлена маленькая скамеечка, и на нее положили брата, спустив штанишки»,— писала Шелгунова. Мальчика от порки спасла… бабушкина любимая собака, прыгнув на «преступника», который всегда был ласков с нею, и с визгом приняла удар розгами. Порка не состоялась.
Бабушка всю жизнь была верна своей системе воспитания и, узнав, что Людмила написала повесть, вскричала: «Это в шестнадцать-то лет! Высечь ее надо, больше ничего!»
Мемуаристка Анна Волкова происходила из старинного купеческого рода Вишняковых. Она оставила яркие мемуары, в которых описала свое детство в 1850-е. Анне было не более пяти лет, когда она позавидовала горничной: «Счастливая, ее не будут сечь!» «Самый процесс сечения розгами я не помню, но этот страх и ужас ожидания остался в памяти»,— пишет мемуаристка, признавая, что отец «знал только один педагогический прием — розги».
Страх родительских побоев мучил и жену лидера толстовского движения Владимира Черткова — писательницу Анну Черткову (урожденную Дитерихс). Она родилась в 1859-м в провинциальной дворянской семье. Отец был военным. Сыновей сек. «Мальчиков нельзя не бить. Леонида я еще мало бил. Вот оттого из него размазня и вышел… Когда бьешь с умом, за дело, всегда впрок идет. Вот ты — какая упрямица была! Один раз только высек, небось, и не помнишь, а зато какая шелковая стала с тех пор!» — оправдывался спустя годы отец перед Анной, которая выговаривала родителю за жестокое обращение с ее братьями.
Не только били
Способов наказания детей было множество: сажали на стул, с которого нельзя было встать, ставили в угол или на колени, оставляли без сладкого, без обеда, без прогулки, устраняли от общей игры, лишали давно обещанного удовольствия, изгоняли из классной комнаты за безобразия во время урока, сажали в холодный карцер, запрещали выезжать на каникулы домой, а это серьезная проблема, так как дома ребенок мог поесть, выспаться, получить денег на еду и привезти провизию с собой. Далее следовал широкий набор колотушек: таскание за уши, волосы, щипки, пощечины, подзатыльники, битье линейкой по ладоням (это специальное наказание за плохую учебу и леность) и розги.
«Особую роль среди воспитательных практик играло ограничение физической активности и подвижности девочек, начиная с тугого пеленания младенцев (“мучительного пеленанья”) и вплоть до запретов гулять, бегать, прыгать, особенно лазить по деревьям, даже если это хорошо у них получалось. Излишняя строгость, применение наказаний (от постановки “в угол”, иногда “на колени”, “засаживания в темную комнату” до битья и дранья “за уши до крови”), запугивания болезненно сказывались на психике, приводя к замкнутости, развитию фобий и комплексов… Стереотипные культурные предписания диктовали более жесткое отношение и более высокие требования к девочкам, чем к мальчикам в дворянских семьях XVIII — середины XIX в., причем со стороны обоих родителей»,— пишет историк Анна Белова в монографии «Четыре возраста женщины. Повседневная жизнь русской провинциальной дворянки XVIII — середины XIX в.».
Помимо телесных психику детей калечили позорящие наказания, применявшиеся и к мальчикам, и девочкам. Маленькому Николаю Шелгунову за кражу гренок в Александровском кадетском корпусе нацепили дурацкий колпак из синей сахарной бумаги с надписью «вор» и поставили в угол. Сторонницей позорящих наказаний оказалась и бабушка литератора Дмитрия Григоровича, которая занималась его воспитанием: «Меня насильно заставляли есть сырую морковь в уверенности, что она очищает кровь. Когда я от чего-нибудь упорно отказывался и начинал плакать, меня немедленно ставили в угол и для большего назидания надевали на голову бумажный колпак с большими ушами»,— вспоминал 1820–1830-е Григорович.
Мемуаристка Елизавета Водовозова в книге «На заре жизни» вспоминала годы в Смольном институте благородных девиц (с 1855 по 1862 год): «В то время, которое я описываю, начальство института уже не имело права давать волю рукам: оттрепать по щекам или избить чем попало по голове, высечь розгами, как это бывало раньше, в мое время не практиковалось даже и в младшем классе, но толчки, пинки, весьма чувствительное обдергивание со всех сторон, брань, бесчисленные наказания, особенно в младшем классе, были обычными педагогическими воздействиями».
Водовозова пишет, как унижали воспитанниц в первый год их вступления в институт (в 9–10 лет) за ночной энурез: «Как только утром воспитанницы вставали и одна из них замечала, что у подруги не все обстоит благополучно, она объявляла об этом во всеуслышание. Провинившуюся осыпали бранью, кричали ей, что она опозорила дортуар, и звали классную даму, которая надевала провинившейся мокрую простыню поверх платья и завязывала ее на шее. В таком позорном наряде несчастную вели в столовую и во время чая ставили так, чтобы все взрослые и маленькие воспитанницы могли все время любоваться ею. Тут опять на несчастную сыпался град насмешек и издевательств, отовсюду раздавались вопросы — из какого дортуара эта особа?.. Подруги, считая себя из-за нее окончательно опозоренными, все запальчивее выражали к ней ненависть и презрение, не называя ее иначе как позорными эпитетами, толкали, щипали ее».
А. Федоров, «Долой избиение и наказание детей в семье!». 1926 год
«Детоцентричные отношения»
В середине ХIХ века началась активная кампания против телесных наказаний детей и взрослых. Врач Николай Пирогов в статье «Нужно ли сечь детей?» (1858 год) доказывал, что применение розог антипедагогично, что телесные наказания уничтожают в ребенке стыд, развращают детей и должны быть отменены. Эта позиция была довольно смелой. В циркуляре по Киевскому учебному округу (1859 год) Пирогов, принципиально отвергая розгу, тем не менее считает невозможным полностью обойтись без нее и советует применять ее в гимназиях нечасто. Публицист Николай Добролюбов высмеял этот циркуляр.
В журналах с начала 1890-х стали печатать статьи по злободневному вопросу.
Резонанс вызвала публикация в «Киевской старине» 1894 года, в которой приводились воспоминания о некоем Китченко, инспекторе черниговской, а потом житомирской гимназии, который подвергал истязаниям ежедневно не менее 50 учеников, многих — по два раза.
Доктор исторических наук Валентина Веременко пишет в книге «Дворянская семья и государственная политика России (вторая половина XIX — начало XX в.)»: «Судебная практика второй половины второй половине XIX — начале XX века демонстрирует очень небольшое число дел, в которых на скамье подсудимых оказались родители, преданные суду за преступления, совершенные ими в отношении детей. Еще реже обвиненные были признаны виновными и понесли наказание. Причем в каждом из таких случаев уровень жестокости и безнравственности превышал все мыслимые пределы, что и позволило суду вмешаться в святая святых — в отношения родителей и детей. Как правило, речь шла о трех видах правонарушений: крайне жестоком обращении, связанном с побоями, лишением пищи и воды, запиранием в чуланах, сексуальными преступлениями и доведением до самоубийства. Иногда все три фактора действовали в комплексе».
Госпожа Веременко приводит пример громкой истории, случившейся в Москве в 1850-е: вдова капитана по фамилии Леонтьева была судима за жестокое обращение с девятилетним сыном Федором. Поводом для проверки послужил слух о жестокостях матери. Группа дворян без предупреждения нагрянула в дом. Мальчика нашли запертым в шкафу со связанными руками. Он был изнурен, одет только в рубашку и покрыт коленкоровым чехлом с дивана.
Выяснилось, что мать постоянно держала Федора в холодной комнате, кормила не более двух раз в день «корками, намоченными в помоях». Поводом для такой лютой жестокости стал склонность ребенка к онанизму.
Как пишет Веременко, судьи посчитали, что подобные «болезненные привычки» ребенка могли быть «справедливым поводом к принятию строгих мер… по собственному усмотрению матери». Тем не менее дворянку приговорили к ссылке на житье в Иркутскую губернию в течение 12 лет и лишили «прав и преимуществ».
«Примерно с середины XIX века демократизируются отношения в семьях: внутри семьи формируется детоцентричные отношения, подразумевающие культ ребенка и запрет физических наказаний, особенно девочек,— объясняет Валентина Веременко.— Некоторые семьи побои сохраняют, но… никому об этом не рассказывают. Это не принято. В культурной, образованной среде гостям демонстрировали нарядных, послушных детей, а что происходит за закрытыми дверями,— семейное дело. К началу XX века страна разделена на два неравных лагеря: одни борются против жестокого обращения с детьми, другие не понимают, что это такое».
Не исчезли телесные наказание и в начале XX века. Игорь Кон приводит пример: из 324 опрошенных в 1908 году московских студенток 75 сказали, что дома их секли розгами, а к 85 применяли другие физические наказания: долговременное стояние голыми коленками в углу на горохе, удары по лицу, стеганье пониже спины мокрой веревкой или вожжами. Причем ни одна из опрошенных не осудила родителей за излишнюю строгость, а пятеро даже сказали, «что их надо было драть сильнее».



