«Россия не будет исключением из таких глобальных процессов»
Онлайн-дискуссия об изменении климата в рамках «Просветдней» РЭШ
8 октября прошло второе мероприятие осеннего цикла разговоров Российской экономической школы (РЭШ) об изменении климата и демографии. Аномальная жара в Европе стала наглядным подтверждением того, что изменение климата перестает быть проблемой будущего. Зеленый переход обсудили ректор РЭШ Антон Суворов, профессор Калифорнийского университета Галина Хэйл и замглавы Института физики атмосферы РАН Александр Чернокульский.
Филипп Стеркин, главный редактор научно-популярного портала РЭШ GURU: Мы продолжаем «Просветительские дни» памяти Гура Офера, сооснователя РЭШ. На этот раз мы решили обсудить два тренда, которые, можно сказать, формируют среду обитания для экономики. 6 октября у нас была очень интересная и насыщенная дискуссия про демографию. А сегодня мы поговорим про еще более фундаментальный тренд — про среду обитания человечества. Недавно у нас был выпуск подкаста «Экономика на слух» как раз о состоянии энергетики, где мы также обсуждали климатические вопросы.
Мы поговорим про климат, про изменения климата, про, естественно, последствия для экономики. Что делается, что можно сделать, что можно исправить? Ну или нам уже пора, как предлагал Курт Воннегут, огромными буквами выложить надпись про нашу планету: «Мы могли бы ее спасти, если бы не были последними скупердяями»? Это лето с аномальной жарой и пожарами в Европе, кажется, достаточно наглядно показало, какова цена этой скупости ну или, во всяком случае, недостаточной щедрости. Эти вопросы мы обсудим с разных сторон.
Итак, давайте начнем с самого главного: что же происходит с климатом и в какой мере происходящее связано с нами, то есть с антропогенным фактором, насколько мы, так сказать, скорректировали климат, климатические циклы?
Александр Чернокульский, заместитель директора Института физики атмосферы имени Обухова РАН: Давайте немножко вернусь к вашей первой реплике про Курта Воннегута, что планету мы как бы губим. На самом деле все нормально будет с планетой. Давайте все-таки отделять влияние климата на нас, на людей, и на планету. Планета переживала достаточно сильное изменение климата, гораздо более сильное по амплитуде, чем происходит сейчас. И даже более сильное по скорости, например, когда падал метеорит: скорость понижения температур была в тот момент гораздо выше. Ну вот если там взять абсолютные значения, сейчас потепление, тогда было похолодание, но изменения были более существенные.
Что касается современных изменений климата, которые, конечно же, интересуют в первую очередь нас в рамках этого разговора,— это современные, а не какие-то палеоизменения, и действительно, уникальность этих изменений в том, что мы как вид, живущий на планете, начали активно влиять на окружающую среду. Понятно, что мы влияем не только на климат, мы влияем на загрязнение и так далее. Но климатическая история действительно уникальна, здесь есть некая нелинейность, что мы добавляем парниковые газы в атмосферу, а они уже усиливают парниковый эффект. И мы видим этот эффект в виде повышения температуры.
У многих людей не совсем эта цепочка простраивается, поэтому они связывают, может быть, потепление, например, с тем, что нас стало больше, фабрики-заводы-пароходы напрямую стали отеплять планету вот прямой передачей тепла, но это работает не совсем так. То есть цепочка такая немножко опосредованная, но она существенная, и она количественно оцениваемая. Она значимая на фоне других факторов изменчивости климата, которые, в общем-то, климат все время меняют. Климат — это не статичная история, он менялся все время на протяжении истории Земли, и все время разные причины, то сильнее, то слабее. Вот человеческий фактор сейчас — это наиболее сильная причина, которая приводит к росту температуры.
Филипп Стеркин: То есть, во всяком случае, с метеоритом нам не сравниться, как я понял. Хорошо.
Александр Чернокульский: Да-да, по амплитуде, по скорости не сравниться. В момент, когда падал Чиксулубский метеорит, например, температура на планете была +20℃ примерно. Ну, понятно, что у нас тогда термометров не было, то есть это восстановленные оценки. А сейчас где-то +15℃, то есть было теплее на 5 градусов, климат был более теплым, и похолодало примерно до –10–15℃ — опять же, это разные модельные оценки. То есть 30 градусов за три-пять лет. Скорость изменения, да, сейчас, конечно, гораздо меньше, сейчас мы имеем скорость изменения климата, но примерно 0,2 градуса за десять лет, примерно такие темпы.
Филипп Стеркин: Есть к чему стремиться в кавычках. Давайте поговорим о том, к чему стремимся, то есть о прогнозах: что ждет дальше? И здесь хотел еще уточнить, как меняются прогнозы, ситуация в какую сторону развивается. Ну и есть ли вообще среди сценариев какие-то — я имею в виду, конечно, обоснованные сценарии, но пугающие — вроде сценария фильмов «Послезавтра» или «Кин-дза-дза!»? Ну, может, не для всей планеты, но для каких-то отдельных регионов.
Александр Чернокульский: Как мы вообще делаем сценарий? Определив ведущие факторы изменения климата: извержение вулканов, солнечная активность, астрономические параметры или человеческая деятельность,— мы должны сделать прогнозы этих факторов: как они будут меняться в ближайшие десятилетия. И, отталкиваясь от этой информации, попробовать сделать прогноз климата. Вопрос о прогнозе климата — это вопрос о том, как климатическая система отреагирует на изменения ведущих факторов изменчивости.
Вулканологи ничего не говорят, солнечники информацию дают, по астрономическим параметрам информацию получаем, дальше идем как раз к коллегам, к экономистам, спрашиваем, как будет меняться общество. Поскольку человеческая деятельность является ведущей на масштабах 100 лет с точки зрения изменения климата. Что будет с обществом? Ну вот коллеги нарисовали несколько сценариев изменения общества, таких путей социально-экономического развития, которые будут приводить к тем или иным выбросам парниковых газов, аэрозолей, к тому или иному характеру землепользования.
Все это учитывается в климатических моделях и, собственно, рисуется прогноз. Это немножко такой вот ликбез — что такое прогноз. То есть прогноз климата — это не прогноз погоды, мы не говорим о том, что в таком-то месте в такое-то время будет дождь или температура будет вот такой-то. Это некое состояние климатической системы как реакция на изменившиеся факторы изменчивости климата.
Ну и, соответственно, в зависимости от получения новой информации, в зависимости от реакции политиков, от того, какие меры принимаются, эти социально-экономические сценарии изменения общества немножко меняются. Примерно раз в пять-восемь лет появляются новые сценарии, с которыми происходят новые расчеты с климатическими моделями.
Вот буквально в этом году стартовали расчеты в рамках седьмого проекта по сравнению климатических моделей. В новом сценарии, в отличие от предыдущих сценариев, которые легли в основу Шестого оценочного доклада Межправительственной группы экспертов изменения климата, нет самого, скажем так, оптимистичного уже сценария, когда мы удерживаем температуру в рамках полутора градусов, заложенных как одно из пороговых значений в Парижском соглашении.
Но и нет самого экстремального, самого большого отклонения — он тогда был SSP5–8.5, сейчас в High-emissions scenario все-таки температура пониже. Грубо говоря, потепление на 5 градусов к концу века мы, по-видимому, не ждем, но и удержания температуру в 1,5 градуса мы не ждем, то есть вот этот диапазон сузился примерно до 2–4,5 градуса. Где-то вот на 3 градуса к концу века, судя по всему, мы выходим. Понятно, что концом века не ограничится потепление, и в 2101 году у нас оно продолжится. Новые модели до 2150 года уже будут рассчитывать, но пока расчетов нет, это предварительные оценки именно до 2100 года. 2,8–3℃ — вот такое потепление нас ждет. Это аномалия относительно значений второй половины XIX века. То есть мы сейчас уже 1,5℃ добавили, но вот 1,3–1,5℃ еще добавим.
Филипп Стеркин: Ну хорошо, а что можно сказать про какие-то наиболее экстремальные, наиболее негативные последствия потепления?
Александр Чернокульский: Да, понятно, что, когда мы говорим про такие сухие цифры, как 1,5 градуса, особенно если мы живем в умеренных широтах, где у нас температура от зимы к лету скачет, 50 градусов может спокойно сделать амплитуду, а в некоторых районах и больше, кажется, что 1,5 градуса — это достаточно незаметная величина, и не очень понятно, о чем вообще мы говорим.
Если мы говорим про другие последствия, более видимые нашему глазу, то, конечно, самое основное — это рост уровня океана, который больше чем на 90% связан именно с потеплением климата. Там порядка 5–10% — это увеличение добычи подземных вод, то есть это связано с ростом численности населения, но не напрямую связано с изменением климата. А вот остальные 90%, там, 90–93, по разным оценкам,— это именно потепление, термическое расширение воды плюс таяние ледников: ледники Гренландии, ледники Антарктиды, горные ледники.
Все это добавляет сейчас к океану порядка пяти миллиметров в год, то есть скорость роста уровня океана порядка пяти миллиметров в год — пять сантиметров за десять лет. Причем этот рост с ускорением идет: в 1990-е годы это было где-то 2–3 миллиметра, сейчас 5, к концу века мы добавим еще 30–70 см — в зависимости от того, к какому сценарию пойдем.
Это вообще достаточно ощутимая история, особенно для многих прибрежных стран, для малых островных государств, где острова не вулканического типа, где у вас высокий вулкан, а, например, коралловые низкие острова. Вот такие острова могут в принципе исчезнуть, и это, конечно, большая проблема для островных государств плюс для прибрежных крупных городов, городов-миллионников, особенно в Юго-Восточной Азии, где наряду с ростом уровня океана усиливается интенсивность тропических ураганов в Атлантике и тайфунов — в Тихом океане. Они будут более сильно выходить к берегам и приводить к более частым, более сильным затоплениям больших территорий. Это важная история, которая уже развивается, то есть истории типа (урагана.— “Ъ”) Катрин на наших глазах реализовываются.
Плюс еще, конечно, это реакция гидрологического цикла. Теплый воздух содержит больше влаги, и осадков суммарно по планете выпадает больше. Но, поскольку, чтобы выпали осадки, влага должна достигнуть насыщения, то есть для простоты: 100% влажности, зарядка атмосферы, пока влагой она насытится и будет 100%, происходит дольше.
И вот этот период бездождевой увеличивается, и мы получаем, грубо говоря, и рост осадков, и увеличение бездождевых периодов по продолжительности. Это в ряде регионов приводит к сильным наводнениям, в ряде регионов приводит к достаточно сильным засухам. То есть вот такие последствия нами фиксируются, и они уже статистически значимы на фоне межгодовой изменчивости.
Филипп Стеркин: Давайте перейдем к цене происходящего, так сказать, оценим эти градусы в экономических единицах, в долларах или процентах ВВП. Мы уже поняли, что, хотя у природы нет плохой погоды, но далеко не каждая погода хороша для экономики. Во сколько обходится потепление, какие есть оценки, какие основные каналы выделяют, в чем проявляется это влияние на экономику уже?
Галина Хэйл, профессор Университета Калифорнии в Санта-Крузе: Это вопрос очень хороший, как говорится, на миллион долларов или, может быть, на шесть триллионов. Какие-то есть оценки в процентах ВВП, но их очень трудно точно оценить, и оценки в основном выражаются в долларах за тонну углекислого газа, который мы доставляем в атмосферу.
Эти оценки за последние несколько лет очень сильно увеличились. Раньше мы думали, что это где-то примерно $100 экономических потерь для всего мира за одну тонну углекислого газа, который мы добавляем в атмосферу. Исследования в последние пару лет показывают, что это может быть и $1000, и $2000. Если мы начнем учитывать, что не только последствия повышения температуры, изменения осадков, как Александр нам сейчас объяснил. Есть непосредственное влияние, и если это все посчитать, то будет где-то $100.
А если посчитать влияние, которое проходит по цепям поставок, распространяясь от одной индустрии к другой… То есть, например, какой-то затапливается город, который на побережье, это может повлиять на то, что происходит с потребителями и производством в других городах, потому что они индустриально связаны. Сейчас весь мир очень сильно связан через цепи поставок.
Примером может быть трагедия Фукусимы, когда в 2011 году цунами разгромило атомную электростанцию, и в какой-то момент весь регион Фукусимы не работал. Первые две недели после этой трагедии во всем мире не производили ни одного автомобиля, потому что в районе Фукусимы находилась фабрика, которая какую-то финтифлюшку производила, которая нужна для автомобиля, и никто ее больше не производил.
Если учитывать вот эти все эффекты, то очень легко рассчитать, что стоимость будет $2000 за тонну углекислого газа. Почему эта цифра важна? Потому что если мы будем обсуждать налог на выхлопы углекислого газа, если вы хотите честный налог, который отражает стоимость этого углекислого газа для человечества, то он должен быть такого же порядка примерно. С политической точки зрения $2000 за тонну углекислого газа в общем невозможно сейчас ни в какой стране, мне кажется. Поэтому эти цифры очень важны.
Вы спросили, через какие эффекты. Я разделяю все эффекты изменения климата на те, которые медленно происходят, как Александр объяснил: потепление поверхности океана, потепление в среднем атмосферного воздуха, потепление, где больше, где меньше, где больше осадков, где меньше осадков — это все очень сильно влияет на сельское хозяйство.
Мы очень сильно интенсифицировали сельское хозяйство для главных культур, которые производим: пшеница, соевые бобы, рис, кукуруза. У них очень большая урожайность в очень ограниченных погодных условиях. То есть, в отличие от каких-то традиционных сортов, они не очень устойчивые: они очень урожайные, но они не очень устойчивые. Поэтому мы уже видим довольно быстрое понижение урожайности этих главных культур.
Помимо этого, еще есть природные явления, которые учащаются: ураганы, потопы, в Калифорнии у нас также пожары, которые связаны и с засухой, и с потеплением воздуха. Они, естественно, имеют очень большую разрушительную силу — они разрушают наш капитал, собственность, землю. После пожара пять лет назад вся винная индустрия в Северной Калифорнии, где я живу, была просто разрушена на пару лет, потому что, даже если бы смогли потом взять урожай этого винограда, он весь пах дымом, и вина из него делать было нельзя. Это все происходит гораздо более часто.
И надо еще учитывать, что это также влияет и на стоимость собственности: если у вас есть жилье в районе, в котором повышается риск вот этих природных условий, соответственно, труднее найти страховку и так далее. То есть финансовые эффекты этого всего.
Еще очень часто не принимают во внимание тот факт, что, когда у нас есть природные разрушительные явления, нам нужно вложить много денег в восстановление, чтобы восстановить жилье, чтобы восстановить фабрики, дороги и так далее. И это деньги, которые мы могли бы вложить в инвестиции, чтобы увеличить экономический рост, но теперь эти деньги мы тратим на то, чтобы вернуться в статус-кво, а не на то, чтобы ускорить экономический рост. Это может амплифицировать все эффекты, о которых я говорила.
Филипп Стеркин: Вы говорили, что очень сложно давать какие-то оценки ВВП. Было, например, одно исследование, и когда изменили методику и сделали поправку на общемировой шок, а не просто посмотрели локальные шоки, то эффект по сравнению с традиционными методами измерения оказался в разы больше, в пять-шесть-семь раз или даже больше, в зависимости от оценок. И в этом исследовании скачок глобальной температуры на один градус устойчиво давал более чем 20% вычета из подушевого ВВП в долгосрочной перспективе. То есть в зависимости от того, как считаем, действительно оценки могут скакать совершенно невероятно.
Какие есть оценки для России, может, не только числовые, но вообще в чем выразится влияние климатических изменений, потрясений для экономики России? И уточняющий вопрос: учитывая, что страна гигантская, каким будет влияние на разные регионы? Люди не живут в среднем, они живут в разных местах.
Антон Суворов, ректор и профессор РЭШ: Мне кажется, что Россия не исключение. Мы будем свидетелями все возрастающей гетерогенности, все возрастающей неопределенности климатической: будет больше происходить наводнений, ураганов, пожаров, и все это не может не сказываться, конечно, на экономике.
То есть, с одной стороны, нам кажется, что мы живем в такой достаточно северной стране, и иногда можно слышать, что климатические изменения в целом скажутся на нашей экономике даже положительно, несмотря на все трудности. Или как минимум менее негативно, чем для многих других стран.
Но, с другой стороны, все равно, несмотря на это, трудности, конечно, будут. И будут действительно происходить достаточно существенные изменения в специализации регионов. Достаточно северные регионы станут пригодными для сельского хозяйства, для тех видов сельского хозяйства, которые сейчас, может быть, непродуктивны, а какие-то регионы, в которых сейчас, наоборот, выращивается пшеница, станут слишком засушливы.
Понятно, что я говорю просто о прогнозах, все может случиться не совсем так, неопределенность всегда есть. Но, насколько я понимаю, несмотря на то что мы находимся в достаточно выгодном и защищенном положении по сравнению со многими другими странами, проблемы не обойдут нас стороной. И конечно, нельзя забывать про таяние вечной мерзлоты, которое создаст много трудностей и серьезных рисков для инфраструктуры. Поэтому в целом Россия не будет исключением из таких глобальных процессов. Может быть, Александр дополнит какими-то деталями, потому что, я уверен, он знает это глубже.
Александр Чернокульский: Я видел оценку до 2% ВВП в год потери, если мы не будем активно адаптироваться. То есть если все-таки будем применять меры адаптации, то эта величина может быть поменьше. Есть даже предположение, что могут быть суммарно положительные моменты, но мое личное мнение, что с трудом мы достигнем такого, все-таки адаптироваться надо не только к отрицательному, но и к положительному, а мы пока не научились толком адаптироваться к положительным моментам. Именно проактивно: реактивно, наверное, что-то умеем делать, а проактивно — пока нет.
Действительно, вечная мерзлота — это, наверное, ключевой риск для нашей страны. Таяние вечной мерзлоты — это наш такой специфический риск. И кстати, в тех же интегрированных оценочных моделях, по которым строятся различные прогнозы того же Нордхауса и цена на углерод рассчитывается равновесная, там нет учета мерзлоты. Поэтому тут такой момент дискуссионный: как все это учитывать и как все это считать?
Кроме мерзлоты, это нарастание волн жары для городского населения юга европейской территории, Поволжья, это все-таки тоже значимая такая угроза. Засухи на юге европейской территории, в Черноземье, то есть там, где у нас наиболее развитые сельскохозяйственные регионы, осадков в летний период становится меньше. Я говорил, что суммарно осадков больше, суммарно по нашей стране у нас количество осадков растет, но вот на юге европейской территории именно в летний период увеличивается продолжительность и интенсивность засухи. Это достаточно существенный вызов для сельского хозяйства.
Действительно, равновесное состояние температуры, осадков за сезон вроде способствует расширению ареала растениеводства. Но почва не успевает быстро прийти в бедные с точки зрения почв районы. Там климат нормальный для развития сельского хозяйства, а вот почвы пока отстают. И плюс регионы-то эти в общем никогда сельским хозяйством не занимались. А вот те регионы, которые всегда занимались сельским хозяйством, там, где почва хорошая, там как раз климат становится более резким, более опасным для ведения сельского хозяйства.
Сильные осадки, экстремальные осадки — мы видим увеличение паводковых историй, увеличение наводнений, связанных с тем, что у нас могут быть залповые ливни более частыми. Характер осадков меняется в сторону таких тропических немножко ливней в летний период.
И еще одна история — это лесные пожары. Не только Калифорния и Канада — мы тоже в общем подвержены тому, что у нас лесные пожары становятся чаще. Здесь это не только сам по себе климат, но и нарастание CO2 в атмосфере. Нарастание CO2 в атмосфере — это, вообще-то, фертилизационный эффект для растений. Растения становятся пышнее, становятся выше, и у нас больше появляется горючего материала, которому можно гореть. Но есть вот это изменение характера осадков, увеличение бездождевого периода.
И еще один важный момент — это учащение молний. Мы видим, особенно в северных районах, усиление молниевой активности, и это уже стартует более сильные лесные пожары, которые на удалении от каких-то жилых мест приводят к выгоранию достаточно больших площадей, к задымлению и к высвобождению, кстати, достаточно большой количества СО2 обратно в атмосферу.
Филипп Стеркин: В общем, мы видим, что тут не только «с одной стороны» и «с другой стороны» (вспоминая двурукого экономиста), а с такого количества сторон есть столько разных факторов, что, конечно, очень сложно прогнозировать что-то, потому что изменение климата запускает просто бесконечную цепочку изменений, включающую в том числе подстройку под эти изменения климата.
Ну и, наверное, для России очень много будет зависеть, как и для любой экономики, которая является экономикой—экспортером, от того, как отреагирует на потепление мировая экономика, поскольку наш главный экспорт — это нефть, газ, и от спроса, то есть от состояния мировой экономики, будет, соответственно, зависеть влияние на российскую экономику. В общем, безграничная какая-то такая вилка сценариев.
Александр Чернокульский: Ну как-то можно эту вилку ограничить. Безгранично… после этого — как будто руки опустить и ничего не делать.
Филипп Стеркин: Заняться фантастикой.
Александр Чернокульский: Все-таки мы ставим некие границы, в рамках этих границ пытаемся сделать какие-то прогнозы. Другое дело, что, конечно, надо понимать ограниченность этих прогнозов и некие допуски и неопределенности, и всегда про них помнить и говорить.
Филипп Стеркин: Согласен. Давайте поговорим про наше отношение к изменению климата. Это очень важная тема, потому что в конечном итоге мы должны формировать спрос на ту или иную политику, в том числе климатическую. До недавнего времени казалось, как ни странно, что люди видят изменение погоды: например, очередная зима без снега. В детстве, бывало, сугробы в рост, я про Москву, и с козырька подъезда в этот сугроб прыгнуть можно было. Сейчас вот не получится. Но ситуация меняется, и люди вроде уже начинают это тоже, мне кажется, замечать.
Вот авторы свежего масштабного исследования, опубликованного в 2025 году, опросили 40 тыс. человек в 20 странах. Это исследование показало: большинство людей уже признают, что изменение климата — это серьезная проблема, что нужно что-то делать, готовы поддержать борьбу с потеплением при определенных условиях, ну то есть если для них это будет не очень накладно. И не менее интересные выводы там, а может даже более интересные, о том, какие меры убеждения работают.
Антон, вы вместе с профессором РЭШ Герхардом Тевсом повторили такое исследование в России. Расскажите о ваших результатах: в чем мы похожи, чем отличаемся, как эти отличия объясняются?
Антон Суворов: Мы взяли вот эту международную методологию для сопоставимости, но добавили туда несколько собственных вопросов и несколько новых вариантов экспериментального воздействия. Наверное, первый результат состоит в том, что, несмотря на то что мы действительно северная страна, которая в существенной степени зависит от экспорта энергоресурсов, тем не менее по отношению к климатической повестке мы не отличаемся так уж сильно от других стран.
Мы несколько более скептичны, чем большинство стран в выборке этого исследования Антуана Дешельпретра и соавторов, но не самые скептичные и не сильно отличаемся. А по готовности бороться с климатическим изменением — так мы вообще где-то находимся в серединке. Мы реагируем на информационные нарративы в чем-то похоже на таких усредненных респондентов из вот этого большого исследования, в чем-то отличаемся.
В чем мы похожи? Мы показывали нашим респондентам ролик, который объяснял такие физические последствия изменения климата: таяние вечной мерзлоты, наводнения, пожары и так далее. И когда респонденты видели этот ролик, то они с большей степенью готовности признавали, что климатические изменения реальны и что они носят антропогенный характер. И в этом смысле мы действительно похожи на другие страны.
С другой стороны, когда мы показывали ролик, который рассказывал о различных мерах экономической политики стандартных, которые применяются или могут применяться для того, чтобы бороться с климатическими изменениями, а именно налогообложение, продажа квот на выбросы и регулирование, а также инвестиции в зеленые технологии, то наши респонденты, как ни странно, реагировали на эту историю достаточно негативно, а именно: они снижали готовность предпринимать действия на таком личном персональном уровне для того, чтобы противодействовать климатическим изменениям. Действия вроде того, чтобы меньше ездить на автомобиле, меньше летать на самолете, меньше отапливать жилище, меньше есть говядину. Здесь готовность оказывалась меньше. Это был такой нестандартный и неожиданный, я бы сказал, результат.
Ну и еще один результат, который такой уникальный для нашего исследования, потому что в этом международном исследовании просто не было такого экспериментального воздействия. Мы показывали в трех группах респондентов разные выдержки из национальной климатической доктрины, формально это указ президента. И вот когда мы показывали кусочек, в котором говорится, что следует бороться с климатическими изменениями, что это является реальной глобальной проблемой, то это побуждало наших сограждан демонстрировать большую готовность и большую поддержку борьбы с климатическими изменениями.
В этом смысле простое сообщение о том, что проблема реальна и с ней нужно бороться, оказывается достаточно эффективным. Хотя выдержки из климатической доктрины не влияли на понимание природы климатических изменений, что в общем не является какой-то неожиданностью, но оказывается, что такой простой шаг, как просто авторитетно сказать, что с этой проблемой следует бороться, нашел у наших респондентов отклик.
У меня такое двойственное отношение к этому результату. Мне кажется, что в моменте это действительно может работать, но, с другой стороны, наверное, для того чтобы заложить какой-то фундамент для долгосрочной поддержки климатической повестки, может быть, все-таки никуда не денешься от того, чтобы разъяснять с научной точки зрения природу этой проблемы и стараться не просто добиться согласия наших сограждан, но и большего понимания.
Филипп Стеркин: Скажите, а в какой мере разница в восприятии готовности что-то делать может быть связана, с одной стороны, с тем, что у людей может быть меньше возможностей, как им кажется. Например, было исследование, которое показывало, что люди более готовы снижать какой-то вред, который они причиняют, ездя на автомобиле, если у них стоит уже в прихожей электровелосипед. Они готовы на нем ездить больше, чем, может быть, на машине, если он есть, с одной стороны. С другой стороны, тем, что существует некая социальная норма — люди считают, что другим все равно, ну и мне тогда, что я должен выделяться. И так может считать большинство: другим все равно, а мне-то нет, я-то готов, но другие — нет.
Антон Суворов: Да, есть такое явление, которое по-английски называется pluralistic ignorance, наверное, такое неведение о других людях фактически. Было большое исследование Питера Андре и соавторов 2024 года, большое международное исследование, десятки стран. С одной стороны, подавляющее большинство респондентов, около 80%, насколько помню, говорили, что они согласны до 1% своих доходов жертвовать на борьбу с климатическими изменениями (как минимум на словах). С другой стороны, они демонстрировали достаточно большой скептицизм относительно готовности своих сограждан поступать так же. То есть вот здесь был такой разрыв: люди с одной стороны, проявляли как минимум на словах достаточно доброй воли, с другой стороны, не верили в то, что эта добрая воля присутствует у других.
Я, кстати, вспомнил еще важный аспект из нашего исследования, на котором тоже хотел бы остановиться. Это такая географическая неоднородность. Дело в том, что мы смотрели отдельно, верно ли, что в регионах, которые обладают большими запасами нефти, газа, природных ресурсов (регионы Сибири и Дальнего Востока, которые во многом как раз обладают этими характеристиками), люди по-другому относятся к климатической повестке? И действительно наблюдался некоторый разрыв.
То есть если в среднем по стране у нас 54% участников соглашались с тем, что климатические изменения реальны и антропогенны, то вот в этих регионах — только около 40%. И это согласуется с результатами некоторых других исследований. И действительно, наверное, здесь можно говорить о своего рода каких-то мотивированных представлениях. Если твоя жизнь зависит от того, чтобы энергопереход не происходил слишком быстро, от добычи и продажи энергоресурсов, то волей-неволей ты будешь более скептически относиться к климатической повестке.
Вот мы в качестве эпиграфа к своей статье использовали слова американского писателя 1930-х годов Эптона Синклера, что если твоя зарплата зависит от того, чтобы ты что-то не понимал, то сложно рассчитывать, что это понимание будет присутствовать.
Галина Хэйл: У меня взгляд в основном на американское народонаселение, мы смотрели на опросы населения, которое делало Федеральное агентство по управлению чрезвычайными ситуациями США — FEMA. Интересно было, что в основном люди понимают, что в Америке есть изменение климата и что это изменение климата на них лично может повлиять. Но потом возникает вопрос: что вы делаете по этому поводу? Есть какие-то варианты в зависимости от того, где люди живут: я покупаю мешки с песком, если я в зоне затопления живу, или я там чего-то делаю по поводу растительности вокруг моего дома, если я живу в зоне пожаров.
Но проблема в том, что несмотря на то, что понимание про климат не коррелирует с доходом — то есть и бедные, и богатые одинаково примерно понимают, что происходит изменение климата и как это может на них повлиять,— люди, у которых денег нет, ничего по этому поводу сделать не могут. То есть они не могут переехать, они не могут перестроить свой дом, и, скорее всего, дом это не их, а они просто в нем живут, и они не могут купить дополнительную страховку или отложить деньги в банк и так далее. Богатые люди, соответственно, могут купить дом более безопасный, они могут купить дополнительную страховку, они могут поднять дом на сваях и так далее. То есть существует очень много вариантов адаптации.
У нас эти разрушительные явления все чаще и чаще. Допустим, у вас разрушились ваши дома из-за пожара или из-за потопа, вы построите минимальное жилье, в котором можно жить, поскольку у населения с низким доходом денег нет. А те, у кого деньги есть, построят жилье, которое в следующий раз сможет пережить пожар или потоп. Поэтому разница между эффектом этих климатических изменений на бедных и на богатых со временем растет, несмотря на то что информация до всех доходит одинаково.
И даже было исследование в развивающихся странах, где интервенция была именно информационная. То есть, например, в Индии если сказать людям, что будет муссон приходить, то есть это должно повлиять, когда вы сажаете рис и так далее, люди, у которых есть возможность, именно финансовая возможность, адаптироваться к этой информации, они могут что-то по этому поводу сделать, а люди, у которых нету возможности, они продолжают жить так, как жили, и этот прогноз им не помогает.
И получается, что даже информационная интервенция, которая, казалось, бы нейтральная с точки зрения распределения между людьми по доходу, оказывается регрессивной, то есть она больше помогает тем, кто более богат, чем тем, кто более беден. Поэтому обязательно надо думать про то, что, если вы даете кому-то информацию, нужно им дать возможность на эту информацию отреагировать
На самом деле я совершенно не удивлена результатами, которыми Антон поделился, очень интересно. Особенно с точки зрения информационной интервенции. Мы тоже заметили, в Калифорнии в основном: если правительство что-то делает по поводу климата, то люди со средним и более высоким доходом тоже тогда делают что-то по поводу климата и с точки зрения снижения их выхлопов, и с точки зрения адаптации. А люди с низким доходом делегируют: ну что я буду делать, государство уже за мной тут ухаживает.
Другой канал — это когда государственные меры принимают форму налоговых стимулов. Например, я, когда установила себе солнечные батареи на крышу, получила скидку с государственных налогов. Соответственно, мне было это выгодно с точки зрения налогов — потратить какие-то деньги на установку солнечных батарей. Но бедные люди налогов не платят, поскольку у них недостаточно дохода, чтобы вот этого минимального уровня для налогообложения достичь, поэтому им эти скидки совершенно неинтересны. И крыша может быть не их, а хозяина (их дома.— “Ъ”). И это распространяется на все. В Санта-Крузе у нас есть налоговая субсидия на электрические велосипеды. Но проблема в том, что, если я не плачу налоги, а велосипед стоит $2–3 тысячи, то мне это тоже не помогает — я лучше куплю мороженое для детей.
Филипп Стеркин: Я бы хотел еще один вопрос обсудить про восприятие проблемы. Мы видим, многие люди не очень доверяют научно обоснованному объяснению. В то же время они тоже пытаются подвести какую-то научную основу под свое мнение. А вот какие альтернативные вообще объяснения, если не влияние человека, кажутся людям наиболее убедительными? Какие мифы существуют?
Александр Чернокульский: Очень интересный вопрос, и мы тоже немножко этим занимались, вот небольшая книжечка у нас на эту тему выходила — о восприятии людей климатической повестки, понимают ли они, что такое адаптация, митигация (комплекс мер по предотвращению негативных изменений климата.— “Ъ”), это уже более высокого порядка проблемы. Но общее понимание — в целом отношение к ученым коррелирует с отношением вообще к институтам. То есть если есть недоверие в обществе, то оно распространяется и на недоверие к ученым.
Глобальное потепление — это риск, который человечество хочет отодвинуть от себя. Вот мы с пандемией, например, тоже видели, что люди не очень-то хотели впускать в свою жизнь эту пандемию. Они пытались ее отодвинуть во всех измерениях: и в пространственном, и временном, и социальном. С изменением климата ровно то же самое. Причины они, конечно, могут придумать совершенно разные.
Когда приезжаю в какое-то новое место, очень люблю с таксистами говорить на тему изменения климата и спрашивать их, как у вас вообще климат меняется, что думаете. Не раскрывая сразу, что я климатолог.
Например, в Сочи с таксистом ехал, и вот он говорит, что снега у них стало очень мало, очень резкое потепление в горах, но это связано с тем, что прорыли тоннель к Олимпиаде, и вот по этому тоннелю стал туда поступать теплый влажный воздух, и стало все таять. То есть люди придумывают такие локальные, понятные для себя механизмы. Понять глобальный парниковый эффект, как это работает,— это очень сложно. Легче представить что-то более понятное, более осязаемое.
К сожалению, должен признать, что экологическая, климатическая грамотность — то, чего не хватает, наверное, со школьной скамьи. Даже у учителей школьных сталкиваемся с достаточно дремучим восприятием: мол, климат — это вообще статика, никаких изменений нет. Или — похолодание нас ждет в ближайшее время, отстаньте со своим потеплением.
Это то, где, наверное, нужно и можно работать, потому что я вижу очень хороший прогресс по финансовой грамотности в последние годы. Развиваются программы повышения финансовой грамотности со школьной скамьи, предложены различные обучающие курсы. Похожая история должна реализовываться именно со школьной скамьи, причем работать надо еще и с учителями школьными, чтобы люди понимали все эти взаимосвязи, понимали, почему важно сортировать мусор, почему не надо думать, что у нас одна машина забирает весь мусор и его сортировать поэтому не надо, вообще усилия на этот тратить не надо. Это не значит, что все будет сортироваться, но если вы повысите чуть-чуть процент сортировки, это уже будет вклад.
Понимания, конечно, пока не хватает. А цепочки придумывают совершенно разные: про вулканы и про ледниковый период и прочее. Там мифов очень много.
Антон Суворов: Когда мы говорим про сортировку мусора, то здесь же вопрос доверия. Есть люди, которые просто действительно не верят, что мусор, который ты выбрасываешь в разные баки, в конечном счете ждет разная судьба. Мы в своем исследовании спрашивали респондентов, насколько они доверяют ученым, когда те говорят об экономических аспектах климатической повестки. И получили довольно парадоксальный результат: физикам и климатологам доверяет около 80% респондентов. А экономистам — 50% с небольшим, хотя речь идет именно об экономике климатических изменений.
То есть экономисты у нас не пользуются в обществе большим доверием. В общем, мы это знали, лишний раз убедились. Поэтому очень важно это доверие постепенно формировать, и тогда, наверное, есть шанс научное мировоззрение как-то постепенно прививать.
Филипп Стеркин: Помню, в одном ведомстве федеральном, которое отвечает за природу, стояла мусорка на два или три отделения, но бак один, то есть все это сваливается в одну корзину. Вот такой символ. Но это давно было.
Давайте поговорим о механизмах борьбы. Галина, вы уже про налог начали говорить. Расскажите, как вам кажется, насколько это эффективный механизм, если мы говорим не только на внутригосударственном, но и на межгосударственном уровне.
Галина Хэйл: У меня такое ощущение, что ученые, и в том числе экономисты, знают ответ, как решить проблему климата, но не знают, как этот механизм имплементировать с политической точки зрения. То есть вопрос о том, что налог на выхлопы парниковых газов эффективен, обсуждался уже лет 50, наверное, в экономической литературе. И основной вопрос был — каким этот налог должен быть, $15, $25, $100 и т. д. Но вопрос, как его по политическим каналам имплементировать, это уже как бы не наша проблема, пусть политологи там решают это все.
Мне кажется, схема, которая работает, и работает довольно хорошо,— в Евросоюзе у каждой страны есть какой-то налог, не очень высокий. Но помимо этого у них есть квоты, которыми можно торговать на рынке. За счет этих квот получается рыночная цена тонны выхлопов углекислого газа. Допустим, у вас какое-то производство, вам либо бесплатно, либо не бесплатно выдают за какое-то количество пермитов (квот.— “Ъ”) на выхлопы каждый год. Каждая страна имеет ограниченное количество, которое они могут раздать кому хотят. И если у вас либо производство понизилось, либо у вас новые какие-то более зеленые технологии, и может быть, вы не все использовали пермиты, тогда можете их продать кому-то, у кого не хватает, потому что, может быть, они растут очень быстро или, может, у них грязные технологии.
И тогда спрос и предложение решают цену на рынке. Если начинают все узеленять технологии, то стоимость этих пермитов понизится, потому что будет предложение больше, чем спрос. Но прелесть этой схемы в том, что государство каждый год может решать, сколько они этих пермитов будут выдавать, и они могут снижать общую суму этих квот. То есть каждый год у нас общая квота меньше и меньше, и за счет этого рыночная цена растет.
Правительство делится с бизнесом планами, насколько оно будет снижать квоты. И это позволяет бизнесменам решать, сколько они хотят инвестировать в зеленые технологии. Потому что я, например, знаю сегодня, что мне хватает квот, но на будущий год мне дадут меньше, поэтому мне надо решать, буду я готова покупать, чтобы продолжать производить столько, сколько я хочу, либо мне придется как-то узеленять мою технологию, либо придется сокращать производство.
Эта схема уже 20 лет существует, но в начале квота была очень большая, и она не ограничивала ничье производство и ничьи выхлопы, и цена была очень низкой. Но в последние где-то 10 лет цена стала более ощутимой, и было заметно, что понизились выхлопы углекислого газа в европейском индустриальном производстве.
Вопрос возникает, как оно понизилось: потому, что более зеленые технологии, или потому, что они просто теперь наиболее грязное производят в других странах вне Евросоюза? Этот вопрос, конечно, был очень ощутимый, и какие-то исследования показывают, что есть небольшое количество утечки грязного производства из Европы в другие страны. Но это не компенсирует снижения выхлопов, которые мы наблюдаем в Европе.
Кроме того, с 2025 года, если вы что-то в Европу экспортируете, вам нужно платить тот же самый налог, который платят производители в Евросоюзе — называется carbon border adjustment mechanism, C-Bound. То есть чтобы эта утечка уже была невыгодна. Значит, если у вас производство в Европе и вы решили: я теперь буду где-то в другой стране, которая не в Евросоюзе, производить самую грязную часть моего цикла, то теперь вам все равно за это надо платить, или предоставлять квоты, или платить налог, то есть теперь эта утечка становится невыгодной.
С точки зрения индивидуальных жителей — какие-то ограничения могут быть очень эффективны. Например, в большой части Калифорнии, если вы строите новый дом, вам не разрешается использовать никаких газовых приборов, то есть плита должна быть электрическая, отопление, нагреватель воды — все должно быть электрическое, газ вам не подключают. Это, конечно, очень сильно помогает. В Калифорнии сейчас примерно половина энергии производится чистым способом. Может, каждый человек не очень сильно влияет, но по сумме оно потом оказывается эффективным.
Есть и финансовые ограничения. Например, бывший калифорнийский страховой комиссар Дэйв Джонс запретил страховщикам инвестировать в угольную промышленность. Просто сказал: высока вероятность, что вообще производство угля будет запрещено, поэтому, если вы вкладываете деньги в угольную промышленность, это очень рискованно. А страховые компании не имеют права делать рискованные инвестиции. И потом Джонс подговорил своих коллег из других штатов то же сделать в их штатах. Это сильно повышает стоимость доступа к финансам для угольных компаний, а если страховые компании не покупают их облигации или акции, то им трудно найти страхование.
Филипп Стеркин: Давайте поговорим про межгосударственное сотрудничество. Александр, вы говорили, что прогнозы стали лучше, да?
Александр Чернокульский: Они, конечно, с точки зрения воспроизведения физпроцессов становятся лучше, но я говорил о том, что у нас диапазон сужается.
Филипп Стеркин: Есть ли какие-то оценки, какова тут заслуга межгосударственного сотрудничества, например Киотского протокола? Вроде как план был перевыполнен по сокращению выбросов, но большая часть сокращений объяснялась вообще факторами, не связанными с Киотским протоколом, как, например, распадом Советского Союза. Или Парижское соглашение — тоже вроде есть какие-то уступки, если смотреть по цифрам, но в то же время это во многом связано с развитием зеленой энергетики в Китае. Видимо, менялись методики оценки. Насколько был бы теплее мир, согласно прогнозам, не будь этого соглашения?
Александр Чернокульский: Если бы у нас не было взятых на себя обязательств добровольных — ОНУВов (Определяемые на национальном уровне вклады.— “Ъ”), то потепление шло бы по более неблагоприятной траектории. Выбросы росли бы с большей скоростью, чем они растут сейчас. Но все равно выбросы растут, и надо понимать, что пока мы не можем выйти даже на плато по выбросам. Хотя какие-то признаки этого в ряде стран наблюдаются, фактические эмиссии у нас растут. Ну, был ковид, тогда было небольшое снижение эмиссии, но потом был большой рост.
В этом смысле небольшое замедление — да, скорость роста стала поменьше, после того как мы взяли на себя эти обязательства. Но вот прямо в цифрах, каким было бы потепление, я сейчас не скажу. Но точно небольшое замедление именно эмиссии есть.
Температура реагирует медленнее, это идет с запаздыванием. По сути, сейчас наша температура реагирует на те эмиссии, которые, наверное, были в районе Парижского соглашения или даже до, с лагом примерно 10 лет. Но понимание того, что мы влияем на климат, уже точно есть. Оно уже точно есть у политиков, оно уже точно есть у ученых. Мы действительно понимаем, какими методами мы можем снизить наш углеродный след, мы понимаем цену этого, и цена действительно довольно высока.
И я соглашусь с Галиной, что главный вопрос — а как нам все это применять-то? Наверное, сейчас это главный вопрос, и он, наверное, не к ученым. Он уже к лицам, принимающим решения, как нам все это внедрять. Но меры работают, медленно, плохо, но работают. Мы не идем по самому экстремальному пути, но уже не пойдем по самому благоприятному пути.
Галина Хэйл: Я на 100% согласна. В том, что мы избежали самого плохого сценария, какая-то, конечно, доля этих политических соглашений есть, но мне кажется, это в основном связано с технологическими открытиями. И это даже не инновации, а деньги, которые идут на то, чтобы эти инновации имплементировались широко.
Солнечные батареи, например. Если вы посмотрите на прогнозы Международного энергетического агентства, то каждые пять лет у нас больше солнечной энергии производится и больше ветряной энергии производится, чем они прогнозируют. И в частности это связано с тем, что Китай много денег вкладывает, чтобы производить дешевые солнечные батареи.
У нас технологии для того, чтобы решить проблему, уже существуют. И это именно вопрос финансов либо государственных, либо частного сектора, которые нужно направить именно на то, чтобы широко существующие технологии имплементировать.
Филипп Стеркин: Если смотреть на цифры, то доля возобновляемых источников энергии в электроэнергетике за 10 лет выросла в мировой генерации с 23% до 34%, а ветра и солнца — с 5% до 17%. Но при этом во многих странах используют то, что есть. По геополитическим причинам сейчас могут разрываться поставки углеводородов, и если есть уголь, будем использовать уголь. Спрос на уголь остается около исторического максимума.
Антон Суворов: Мне кажется, есть два до некоторой степени противоречивых нарратива. С одной стороны, была пару лет назад обзорная статья Бланшара, Голье и Тироля вообще про экономику климатической повестки. Они там писали очень четко, что борьба с климатическими изменениями — это пот, боль, слезы, цитируя Черчилля, что здесь нет простых решений. Действительно, попытка замедлить климатические изменения, адаптация к ним — это очень затратная история, которая требует серьезной политической воли и демократической поддержки.
С другой стороны, сейчас часто зеленые технологии оказываются просто выгодными. Действительно, быстрое развитие солнечной, ветряной энергетики показывает, что, может быть, все не настолько плохо и многие решения могут быть не сопряжены с какими-то жертвами, а могут происходить естественным путем.
Галина Хэйл: Мои астрономические коллеги говорят, что на самом деле именно ответ посередине. Если мы возьмем цену всей энергии, которую мы сейчас тратим во всем мире, и добавим прогнозы роста народонаселения и роста доходов народонаселения, потому что использование энергии растет с доходом, и спросим, можем ли мы всю эту энергию произвести с помощью солнца и ветра? Ответ на этот вопрос — «нет», потому что на планете просто недостаточно необходимых минералов, чтобы все эти солнечные батареи и батарейки для сохранения энергии сделать. То есть нужно снижать наше потребление энергии, но, может быть, не до нуля.
Филипп Стеркин: Ну, конечно, речь идет о долях. У меня как раз вопрос к вам про финансирование. От финансового рынка очень долго ждали, что он как раз станет одним из ключевых двигателей зеленого перехода. Банки будут меньше давать денег грязным компаниям, больше давать зеленым компаниям. Вы сравнивали обязательства разных банков: кто присоединился, кто не присоединился к этим обещанием. Что вы обнаружили? И наши зрители просят рассказать про рынок зеленых облигаций.
Галина Хэйл: Теория 15 лет назад примерно была такая. Если мы убедим финансовые организации, что давать кредиты или вкладывать деньги в загрязняющие индустрии или компании более рискованно, поскольку есть возможность, что будет какое-то регулирование, налог на эмиссию и т. д., тогда эти организации начнут инвестировать меньше в грязные индустрии и больше в зеленые. А производство за этим последует и переключится с грязного на зеленое.
Оказалось, все не так просто, потому что те индустрии, в которых 90% всех эмиссий концентрируется, то есть производство энергии и тяжелая промышленность, удобрения, цемент и т. д.,— это небольшое количество индустрий, где очень трудно снизить эмиссии. И чтобы снизить эмиссии, им нужно большое количество инвестиций. Поэтому забирать у них деньги — это неправильный подход. Потому что у них собственных денег на это нет, они просто будут продолжать производить, как производят.
Поэтому вопрос более тонкий. Мы хотим деньги переносить не из индустрии в индустрию, а внутри грязной индустрии мы хотим, чтобы банки давали больше кредитов компаниям, которые инвестируют в зеленые технологии. Это единственный способ снизить наши эмиссии в агрегате.
Мы посмотрели, как банки себя ведут. С точки зрения перевода денег из индустрии в индустрию во всем мире после того, как они присоединились к каким-то соглашениям, принципам ответственного инвестирования или банкинга (Principles for Responsible Investment, Principles for Responsible Banking). И мы обнаружили, что на самом деле эффекта нет. Они продолжают те же самые кредиты выдавать с точки зрения индустриальной композиции, как и раньше. В целом активы всех этих банков со временем становятся зеленее, но это не зависит от того, обещают они это или не обещают.
Новая статья, которую буквально сейчас мы заканчиваем, показывает, что внутри индустрии тоже перехода очень мало, особенно в США. В Европе немножко больше. В Дании у нас есть данные по всем кредитам, которые были выданы всем фирмам всеми банками. И мы видим: немножко смещение происходит в сторону более зеленых фирм внутри индустрии, но это не банки влияют на то, что фирмы делают с точки зрения их технологий, а банки просто следуют за тем, что фирмы зеленеют сами по себе. То есть влияния финансового сектора мы пока не видим.
С точки зрения зеленых облигаций. На это были большие надежды. Евросоюз организовал целую таксономию всех этих зеленых даже не индустрий, а зеленых активностей, то есть что можно сделать зеленым и финансировать за счет зеленых кредитов или зеленых облигаций. Сначала получить деньги через зеленый кредит или с помощью зеленой облигации было дешевле, то есть процентные ставки были немножко ниже. Постепенно они стали более-менее такими же, как и по традиционным кредитам, потому что гринвошинг.
Я, конечно, могу выпустить зеленую облигацию и что-то пообещать, но потом очень трудно проследить, как эти деньги используются в моем производстве. Может быть, я делаю, что я бы так или иначе вкладывала во что-то, может быть, я буквально их просто использую, как любой другой капитал.
В принципе, я могу выпустить облигацию, назвать ее зеленой, и очень трудно определить, что я делаю с этими деньгами. 98% денег, которые финансировались с помощью зеленых облигаций, просто потратились на самые обычные инвестиции в рост. И только 2% можно было задокументировать именно на зеленые технологии. Поэтому доверие к этим инструментам очень сильно снизилось. И без серьезного аудита и государственного регулирования этих рынков, мне кажется, они не могут быть эффективными.
Филипп Стеркин: Здесь сама по себе, видимо, рука рынка не справляется. У меня к вам вопрос про стимулы как раз. В литературе можно встретить описание зеленого парадокса: если страна, которая обладает нефтью, газом, ожидает, что через 10–20 лет спрос на нефть и газ упадет под давлением климатической политики и громких каких-то заявлений, то этой стране выгодно просто как можно быстрее все выкачать и как можно быстрее больше всего продать.
Буквально дословно я это не раз слышал от собеседников в правительстве. Поскольку когда-нибудь мир откажется от нефтегаза, нам нужно как можно больше сейчас продавать, чтобы потом озеленить всю экономику на врученные деньги. Не получается ли тогда, что чем громче обещание отказаться от ископаемого топлива, тем больше стимулы больше его добывать сейчас?
Антон Суворов: Ну, я думаю, теоретически с этим не поспоришь. С другой стороны, очень много неопределенности относительно того, насколько быстро будет происходить отказ от ископаемого топлива. А в моменте спрос на нефтегаз все-таки ограничен. И поэтому, если вдруг кто-то начнет наводнять рынок бесконечным количеством нефти и газа, то он просто очень сильно уронит цены и в конечном счете проиграет. Поэтому я думаю, что, хотя теоретически эта конструкция совершенно правомерна, я не уверен, что эмпирически она оказывает такое же большое влияние на решение о добыче полезных ископаемых.
Филипп Стеркин: Зритель спрашивает, есть ли научные исследования того, как человек может позитивно повлиять на климат, то есть чтобы двигать климат в нужном ему направлении.
Александр Чернокульский: Давайте разделим вопрос на «позитивное» и «в нужном ему направлении», потому что это некое оценочное осуждение.
Есть такие работы по так называемой геоинженерии и геоинжиниринге, направленных на воздействия на климат, когда мы пытаемся воздействовать на какие-то процессы в климатической системе, чтобы удержать потепление или даже понизить температуру. Например, создать аэрозольный экран в стратосфере или воздействовать на облака над холодными течениями в восточных частях океанов, над холодным перуанским течением засевать облака слоисто-кучевые, чтобы они были более белыми, более долго живущими, отражали солнечный свет.
Работы эта делятся, в общем, на два больших блока. Блок, скажем так, климатический, где в климатическую модель добавляется такой экран и смотрится на то, что будет с температурой, что будет с гидрологическим циклом, что будет с озоном, например, если мы там распылим сульфатный аэрозоль. Рассчитывают какие-то негативные эффекты, ну и позитивные тоже, и побочные негативные. И второй пласт работ есть: а насколько такие интервенции технологически возможны или невозможны, и что надо для этого делать.
И, может быть, даже еще третий пласт работ: а кто будет принимать такое решение и кто может принимать такое решение. Вот была такая книжка «Климатический Левиафан» (Джоэла Уэйнрайта и Джеффа Манна.— “Ъ”) о том, кто вообще может принимать решение, что вот нам надо включить геоинжиниринг. Скажем, мы понимаем, что все, потепление выходит за рамки возможного, никто не может договориться, углеродный след не снижаем — ну давайте попробуем заниматься геоинженерией. Но если мы не можем договориться о снижении углеродного следа, то и о геоинженерии мы, скорее всего, тоже не договоримся.
Потому что, например, создание аэрозольного экрана в отдельных районах может приводить к усилению дождей, а в большинстве будет приводить к усилению засух, есть такое влияние на гидрологический цикл. В связи с этим могут быть меры по противодействию такому геоинжинирингу. В общем, это такой отдельный пласт работ.
Есть и другой пласт работ по геоинженерии, который, в принципе, уже применяется в той или иной мере. Много говорилось про солнечные панели. В свое время это был бум, наверное, большая роль венчурных инвестиций была. Но сейчас, возможно, мы на пороге такого же бума по Carbon Dioxide Removal, CDR — по различным методам извлечения углерода из атмосферы, по удешевлению таких технологий.
У нас есть технологии, которые позволяют нам снизить текущий углеродный след. Но параллельно разрабатываются технологии, которые позволяли бы извлекать этот диоксид углерода из атмосферы. И здесь очень много вопросов. Прежде всего — как его извлечь и сделать это недорого? Текущие установки прямого улавливания углерода из атмосферы, например, стоят довольно дорого.
И главный вопрос: что с этим уловленным диоксидом углерода делать, куда его девать? Его так много не нужно. Ну вот эти вопросы решаются, и, возможно, за такими технологиями как раз улавливания и захоронения или использования повторного большое будущее.
Филипп Стеркин: Я бы хотел вернуться к международным механизмам. В ноябре будет конференция ООН в Анталии, и один из основных вопросов будет о механизме справедливого перехода. Среди участников Парижского соглашения есть мнение, что это соглашение о деньгах. Крупные страны не готовы к тому, чтобы кто-то их выбросами распоряжался. Они, пусть и не сразу, выполнили обещание и выделили $100 млрд, теперь речь идет о $300 млрд.
Но сейчас возникает вопрос: а на что эта помощь должна идти? Большая часть денег идет на сокращение выбросов. Потому что от этого выгоду получают все. Если какая-то бедная сторона сокращает выбросы, получит деньги, то выигрывает и страна-донор в итоге. Но бедные страны, во-первых, говорят, что не мы же так разогрели планету, это же вы разогрели планету, а нам-то деньги нужны сейчас не только на инвестпроекты по преодолению потепления, но и на приспособление к потеплению, на воду, на здравоохранение. И правы, в общем-то, обе стороны этих переговоров.
Где некая граница, когда уже бесполезно приспосабливаться к неизбежному, и где порог приспособления к потеплению? Или, уже преодолев этот порог, работает только предотвращение?
Александр Чернокульский: Это очень хороший вопрос, на который довольно сложно ответить. Действительно, вот этот баланс. Мы понимаем, что к какому-то уровню потепления мы можем приспособиться, мы тоже должны какие-то усилия предпринимать и адаптироваться. К какому-то уровню потепления мы приспособиться уже не можем. А для каждой конкретной отрасли, для каждой конкретной страны, для каждого конкретного климатического воздействия ответ будет свой. Здесь нет единого ответа.
Но вот, скажем, устойчивость ледника Восточной Антарктиды, после которого становится неустойчивым потепление, это шесть градусов. Больше шести градусов потепления, и все, ледник Восточной Антарктиды начинает таять, и это, конечно, рост уровня океана уже на десятки метров. Медленный рост — это тысячи лет, но тем не менее.
Например, если мы говорим про коралловые рифы и их устойчивость, то этот порог уже пройден. Там порог был около полутора градусов. Порог устойчивости ледника Западной Антарктиды оценивается в районе двух градусов. Что касается экономических систем, здесь я переброшу мяч своим коллегам.
Галина Гэйл: Я очень рада, что Александр начал говорить про эти переломные моменты: при какой-то температуре амазонский лес начинает гореть, при какой-то температуре, как мы уже говорили, вечная мерзлота начинает таять и выпускать в атмосферу. Может быть, лучше, чтобы горело, чем не горело. С этой точки зрения, конечно, нам нужно сделать все, что можно, чтобы предотвратить повышение температуры, при которой мы достигаем этих переломных моментов, где уже наша возможность повлиять на потепление, на изменение очень сильно уменьшается, потому что эти природные процессы начинают нарастать как снежный ком.
Но с другой стороны, страны, в которых влияние климата наиболее заметно, это не те страны, которые обогатились за счет того, что мы нагрели планету. В странах ближе к экватору, Юго-Восточной Азии, Африке, Центральной Америке высокая температура летом влияет непосредственно на человеческую жизнь. При какой-то температуре, если у вас нет доступа к помещению с кондиционером, это уже становится опасно для жизни. И кроме того, есть еще вопросы урожайности и т. д.
С этой точки зрения, мне кажется, правильно давать деньги этим странам, чтобы они могли адаптироваться к климату, потому что в самых бедных странах эмиссии очень низкие в любом случае, поэтому даже не важно, сколько они будут делать выхлопов. С другой стороны, даже с эгоистической точки зрения богатых стран, сильное потепление может привести к большим социальным изменениям, к миграции, связанной с изменением климата не только с островов в океане, которые исчезают. В Австралии уже, например, заметно большое увеличение иммиграции с тихоокеанских островов, потому что в некоторых странах люди просто не хотят ждать, пока у них остров исчезнет. И помимо этого штормы очень сильно повышают количество потопов.
Это глобальное явление: при значительном потеплении большое количество людей начнет пытаться перемещаться в места, где легче жить. Поэтому в интересах богатых стран — инвестировать в адаптацию в этих странах, чтобы там можно было продолжать жить, тем самым понижая иммиграционное воздействие на экономику.
Один из наших аспирантов посчитал, что даже временная миграция в Индии из-за того, что реки выходят из берегов более часто и более широко, в города, которые находятся дальше от рек, очень большое влияние оказывает на эти города, потому что у них инфраструктура не справляется с большим увеличением населения даже на несколько месяцев в году. Какие-то большие экономические, социальные последствия потом могут вести к политическим последствиям, как мы видим, в большом количестве стран.
Антон Суворов: Я бы здесь другой аспект еще подсветил. Сама борьба с климатическими изменениями связана с очень неравномерным распределением экономической и общечеловеческой нагрузки. У моего соавтора Герхарда Тевса есть серия работ про судьбу шахтеров в Англии после того, как Маргарет Тэтчер довольно жестко часто закрывала шахты. Несмотря на то что там были экономические механизмы поддержки этих шахтеров, долгосрочные негативные последствия и на них, и на их семьи были очень существенными. Так что эта неравномерность влияния климатических изменений и в том, что касается возможности адаптации, и в том, что касается последствий от принимаемых нами экономических решений, оправданных глобально, но затрагивающих в очень концентрированном виде определенные группы населения. Это действительно очень неравномерная история, и бороться за справедливость здесь очень важно.
Филипп Стеркин: Если мы говорим на внутригосударственном уровне, то очень часто все сводится к тому, что одна из проблем — это провалы в области социальной политики.
Мы видим явные успехи Китая на национальном уровне в области чистой энергетики. Сектор чистой энергетики, по некоторым оценкам составил, в 2025 году совершенно астрономическую долю от экономики — 11%. Доминирование страны на рынках солнечных панелей, батарей, электрокаров всем уже известно. Были данные о том, что Китай зарабатывал в определенные периоды от экспорта зеленых технологий больше, чем США от экспорта нефти и газа. И потребление угля в Китае почти перестало расти.
На международном уровне есть концептуальные большие проблемы между странами, которые были основными загрязнителями, и странами, которые больше всего от этого пострадали, но средств не имеют для противодействия. И одновременно же мы видим, что международное сотрудничество сталкивается с большими препятствиями. В январе 2026 года США объявили о выходе из 66 международных договоров, конвенций, организаций.
Не возникает ли риск распада международного климатического порядка, если второй по величине источник выбросов в мире выходит из этой системы? Есть вообще какие-то другие инструменты, более надежные, чем добровольные обещания, справляться с проблемой «безбилетника»? Большой вопрос. Что делать, когда никто не может повлиять на такой источник выбросов, например, как США? Это практически невозможно.
Антон Суворов: Насколько я помню, вот у Нордхауса, нобелевского лауреата, одна из его классических статей как раз про формирование такого клуба стран, которые поддерживают климатическую повестку, и это накладывает определенные издержки на те страны, которые в этот клуб не входят. Поэтому я думаю, что, несмотря на то что в настоящий момент США скептически относятся к климатической повестке, во-первых, это может быть временная история, во-вторых, мне кажется, мы не можем себе позволить опускать руки. Все равно нужно хотя бы ограниченную международную кооперацию развивать.
Филипп Стеркин: Если все знают про изменение климата, но недостаточно меняют поведение, в чем вы видите основную проблему? В недофинансировании, нехватке информации о том, что происходит, недостаточно подходящие развитые институты?
Антон Суворов: Я, наверное, отвечу как поведенческий экономист. Почему люди ведут недостаточно здоровый образ жизни? Почему они недоинвестируют в свое образование? Почему они недостаточно сберегают на старость? Потому что, когда мы сравниваем в моменте издержки, на которые нам нужно пойти, чтобы достичь долгосрочных целей, воспринимаемые довольно абстрактно, нам на эти издержки пойти трудно. Это верно и на индивидуальном уровне. Это верно и на страновом уровне, потому что такие затратные меры не будут находить достаточной поддержки у избирателей.
Здесь нет серебряной пули, нет простого ответа. Мне кажется, что нужно действительно стремиться к большему осознанию этих проблем. И, к сожалению, происходящие все чаще стихийные бедствия — пожары, наводнения, ураганы — нам напоминают об этом. Наверное, здесь, с одной стороны, нужна просветительская политика, с другой — большая координация на межгосударственном уровне, более согласованное признание остроты проблемы на уровне правительств и координация в каких-то конкретных решениях.
Боюсь, что чего-то более конкретного и инновационного я не могу предложить.
Галина Хэйл: У меня ответ на такие вопросы обычно — «All of the above» (все вышеназванное.— “Ъ”). То есть нужно решать проблемы и индивидуальные поведенческие, и политические, и финансовые. Барьеры работают, так что если один барьер есть, то ничего вперед не проходит, поэтому нужно понижать все барьеры одновременно.
Александр Чернокульский: Я полностью согласен, что, наверное, ключевая проблема,— это разрыв в горизонтах принятия решений. Мы мыслим довольно коротким горизонтом по сравнению с процессами изменения климата. Основные последствия, про которые читаешь,— «к концу века». Ну окей, там к концу века и разберутся люди, а мы живем здесь и сейчас. То есть основной момент, конечно,— в недостаточном понимании цены будущих изменений. И вот как ощутить эту цену будущих изменений, это большой вопрос на уровне смены парадигмы нашей жизни.
Филипп Стеркин: Да, это свойство поведения и свойство мозга, можно сказать, самой природы. У меня вопрос от нашей зрительницы. Каковы оценки соотношения антропогенных и неантропогенных факторов в климатических изменениях?
Александр Чернокульский: Если мы говорим про современные изменения, то все потепление — это антропоген. Можно считать, что 100% потепления, глобального роста температуры в конце XX века — начале XXI-го — это все антропоген.
Филипп Стеркин: Насколько производство электроэнергии чистым способом само по себе низкоуглеродно?
Александр Чернокульский: Есть оценки, показывающие углеродный след зеленых технологий, ветровой, солнечной энергетики, он достаточно низкий. Я не скажу сейчас, сколько киловатт-час дает выбросов, но существенно ниже, чем уголь, нефть, газ. Понятно, что там есть какой-то определенный выброс, но он очень маленький.
Филипп Стеркин: И в завершение вопрос. Какой результат через 20 лет позволил бы сказать, что международная климатическая политика, политика рынка сработала? Вот вы посмотрите на этот показатель и скажете: «Это сработало».
Александр Чернокульский: Если будет устойчивое снижение эмиссии, это будет уже результат. Понятно, что до стабилизации будет далеко, но хотя бы устойчивое снижение эмиссии глобально если будет, это будет устойчивый результат.
Галина Хэйл: Я бы хотела видеть в 2050 году, что эмиссии компенсируются технологиями, которые снижают количество углекислого газа в атмосфере. Нулевой баланс, то есть чтобы через 20 лет мы могли забирать как минимум столько, сколько выпускаем. Net zero к середине этого столетия.
Антон Суворов: Я присоединюсь к Галине: это был бы очень хороший вариант. Но я бы добавил, что совсем здорово будет, если нам удастся добиться этого, не меняя кардинально свой образ жизни и по-прежнему обеспечивая экономический рост, и особенно экономический рост и экономическое развитие менее благополучных регионов мира и менее богатых людей.
*Рубен Ениколопов объявлен иностранным агентом
Филипп Стеркин: Представим, что вы через пять лет, например, проводите такое же исследование в России. Как вам кажется, может измениться общественное мнение? Как относительно убежденности во влиянии антропогенного фактора, так и относительно готовности идти на невыгодные, может быть, для себя решения, то есть платить за борьбу с потеплением.
Антон Суворов: Я с одной стороны — оптимист, с другой — не жду прям радикальных прорывов. Мне кажется, что осознание проблемы скорее будет выше, чем сейчас, и готовность идти на какие-то шаги, в том числе непопулярные, тоже будет выше, но при этом не радикально.
Филипп Стеркин: Спасибо большое за участие в нашей дискуссии. Надеюсь, было интересно.




































































































































