«Страны с высоким доходом научились дарить время родителям»
Онлайн-дискуссия о демографии в рамках «Просветительских дней» РЭШ
6 октября прошло первое мероприятие осеннего цикла разговоров Российской экономической школы (РЭШ) об изменении климата и демографии. Cтарение населения и снижение рождаемости непосредственно влияют на рынок труда. Что это означает для экономики, разбирали профессора МГУ, РЭШ и Вышки Ирина Калабихина, Ирина Денисова и Владимир Гимпельсон.
Филипп Стеркин, главный редактор научно-популярного портала РЭШ GURU: Рад приветствовать всех на традиционных «Просветительских днях» РЭШ памяти сооснователя РЭШ Гура Офера. Темы этого осеннего сезона буквально самые глобальные тренды, повлиять на которые куда труднее, чем на экономический рост или на инфляцию: климат и демография. И сегодня мы поговорим о демографии (о старении населения, о перспективах сокращения населения и, конечно же, о влиянии этих трендов на экономику) с ведущими экспертами в сфере демографии, рынка труда, социальных систем.
Надо сказать, что дискуссия о численности населения, о том, сколько нужно людей, ведется на самом деле буквально со времен Античности. Этот вопрос обсуждался и в Новое время. Самый известный, конечно, пример — это знаменитая мальтузианская ловушка. Несколько десятилетий назад, я помню, активно опасались, что планеты на всех не хватит, что она будет перенаселена. Теперь как будто происходит какой-то разворот на 180 градусов — и мы уже, во всяком случае, обсуждаем, не ждет ли нас пустая планета, к тому же еще и стареющая. Так что мы подключаемся буквально к вечной дискуссии.
Итак, давайте начнем с описания общих трендов и прогнозов, что происходит. Недавно вышло и широко обсуждалось исследование Фернандеса-Вильяверде и Норика с ярким названием «Терра инкогнита. Экономика сокращающегося мира». И они оценивают, что суммарный коэффициент рождаемости, вероятно, как они считают, уже опустился ниже уровня воспроизводства. И для них главная неожиданность — это падение рождаемости в странах среднего дохода. Во многих даже ниже, чем в богатых странах. И они ждут, что население начнет сокращаться раньше, чем прогнозирует ООН. Ну разница там в оценке коэффициента очень такая небольшая.
Другой признанный и безусловно неоспоримый процесс — это старение. Расскажите, какие ключевые демографические тренды мы наблюдаем? Куда нас несет демография?
Ирина Калабихина, профессор МГУ, д. э. н.: Куда нас несет демография? Наверное, сначала про численность населения. На нашем шарике примерно 8,3 млрд человек, по оценкам. И почему так сейчас стал активно обсуждаться вопрос, связанный с численностью населения? Мы наблюдаем и живем с вами в уникальное время, потому что на протяжении тысячелетий население менялось очень медленно. В XX веке произошел резкий рост населения, просто такой взрыв демографический, как мы его называем. И во второй половине XX века каждые 12 лет прибавлялся миллиард. Это, конечно, необыкновенное явление, необыкновенный период истории человечества.
Сегодня мы вдруг начинаем наблюдать, что, кажется, этот процесс закончился. Мы понимаем, что население будет замедляться в росте и даже останавливаться. Это важный момент, который, конечно, должен быть осмыслен. Перейдем ли мы цифру в 10 млрд, как планировалось буквально еще лет десять назад, или не перейдем? И когда мы ее перейдем? Мы ее перейдем к концу текущего века или приблизимся к ней? Или в середине текущего века приблизимся к этой цифре? И там перейдем или не перейдем — это отдельный вопрос. Население земли перестанет расти и даже начнет сокращаться через какое-то время.
Спор исследователей действительно заключается в том, в какой момент это произойдет. В чем неопределенность, вообще почему мнения расходятся? Как мы знаем, для земного шарика только два процесса влияют на исход: рождаемость и смертность. И если смертность все-таки лучше прогнозируется, все может быть, но тем не менее последние годы, десятилетия, мы, кажется, более уверены в том, что будет происходить с продолжительностью жизни. То вот с рождаемостью очень много неопределенности. И по поводу этого идет основной спор.
В зависимости от того, как будет выглядеть мировой уровень рождаемости — мы измеряем его в числе детей на одну женщину в течение жизни,— каждые 0,5% статистического ребенка будут к концу века менять население на миллиарды. Представляете, насколько важно, насколько чувствительно это изменение уровня рождаемости, как это отразится в долгосрочном периоде на динамике численности населения?
Вы говорите про старение, давайте тоже подумаем про структуру. Для экономики это очень важно. Вот я бы не формулировала вопрос так: падение рождаемости или старение населения? Потому что падение рождаемости — это и есть часть старения. Старение — снизу пирамиды демографической, сокращение ее основания, уменьшение числа детей и старение; сверху — удлинение продолжительности жизни. Вообще, старение — это увеличение доли пожилого населения. Что мы представляем под пожилым населением? Мы опираемся, наверное, сегодня на привычные нам показатели Организации Объединенных Наций — люди старше 65 лет.
И в этом смысле, конечно, мы видим, что страны все демонстрируют переход к другой структуре населения. Быстрее это делают развитые страны, за ними — страны среднего дохода. И даже Африканский континент, который сегодня является самым, наверное, таким растущим, остающимся растущим континентом, все равно и у него начались эти процессы старения населения, торможения численности, роста и прочее.
Надо иметь в виду, что, даже если сейчас рождаемость упадет сильно, рост может продолжаться за счет демографической инерции. Молодые структуры, которые мы наблюдаем на том же Африканском континенте, еще будут по инерции поддерживать рост населения. Структура здесь имеет очень большой потенциал.
Но, что касается старения… мы еще поговорим о том, как его мерить, но в классическом измерении к началу нашего тысячелетия в развитом мире число детей становится меньше, чем число пожилых. К 2050 году весь мир придет в эту точку. И более того, что важно для экономистов, к 2050 году большая часть, 80% пожилого населения, старше 60, будет жить в развивающемся мире. В мире, где нет таких средств для обеспечения комфортного старения населения.
Филипп Стеркин: Я хотел бы еще один тренд отметить помимо старения. Есть процесс, который ваш коллега Ростислав Капелюшников назвал размоложением. Что это?
Владимир Гимпельсон, ординарный профессор НИУ ВШЭ, к. э. н.: Это продолжение все той же истории, о которой только что говорила профессор Калабихина. Старение означает, что в структуре населения растет доля людей старших возрастов, но одновременно происходит сокращение доли людей младших возрастов. И это имеет самостоятельные последствия для экономики. И эти последствия разные.
Во-первых, мы знаем, что среди предпринимателей, среди стартапов, среди инноваторов доминируют молодые люди. Если молодых людей становится меньше, то, соответственно, становится в мире меньше новых стартапов, новых идей, реализации этих идей. Это влияет на технический прогресс, в конечном счете это влияет на темпы экономического роста, другими словами, это имеет очень обширные последствия.
Есть еще один аспект, он, в общем, связан с тем же. Если мы посмотрим, как меняется производительность труда в течение жизни, и уберем когортный эффект, и на данных с помощью, например, информации о заработной плате, которая отражает производительность, посмотрим, как это происходит, мы увидим, что основной рост происходит ну, скажем так, до середины карьеры. Во второй половине трудовой жизни в развитых странах, самых богатых странах, рост индивидуальной производительности замедляется, а в менее богатых странах он просто прекращается, и рост производительности может смениться ее снижением.
И если у нас меньше молодых людей, и у нас меньше инвестиции в человеческий капитал, соответственно, то вот вам дополнительный набор последствий для экономики и еще один вклад в технический прогресс и в производительность труда.
Филипп Стеркин: Почему падает рождаемость? Тем более в странах, где рассчитывали на ее рост. В литературе есть огромное количество объяснений, от смартфонов до рынка труда, дорогого жилья, но каждое из этих объяснений дает какой-то фрагмент картины. Какие причины вы считаете ключевыми? Какие детали в этом механизме вы считаете ключевыми, может быть, универсальными?
Ирина Денисова, профессор РЭШ, к. э. н.: Поддержу сначала Ирины Евгеньевну, что мы живем в удивительное время. Ну, наверное, может быть, каждое поколение считает, что оно живет в удивительное время в том или ином смысле. Но оно удивительно с точки зрения темпов изменения жизни вокруг нас и темпа технологического прогресса, который сказывается не только в производстве, но и в повседневной жизни, они ошеломляющие.
Я не буду раскрывать истории того, что мне казалось глубокой фантастикой. Когда я читала в подростковом возрасте какие-то книжки, мне казалось, что надо же. Но это все осталось далеко позади, и темпы увеличиваются. И что нам предстоит с точки зрения изменения технологий в ближайшие годы, это вообще открытый вопрос. Это удивительно, это страшновато, потому что неопределенность высокая. Но, действительно, будем надеяться, что жизнь улучшится.
Откуда берется рождаемость? Она измеряется разными показателями, но, вообще говоря, складывается из решений людей, пар создать семью, родить детей. И эти индивидуальные решения ориентируются, в economics полезный взгляд препарирования того, от чего зависит решение, и какие-то предпочтения относительно того, как вы распределяете свои редкие ресурсы и время — этот очень важный редкий ресурс. И есть относительные цены, формирующие в том числе относительную цену времени, которое вы тратите, будучи родителем, на воспитание детей или на какие-то другие виды деятельности.
В последние десятилетия, с одной стороны, ускорился, а с другой — распространился очень быстро на многие страны и континенты, в которых ожидалось, может быть, он займет больше времени, процесс изменения жизни — что называется модернизация, которая привела к изменению этих относительных цен и предпочтений в том числе.
Литература очень много обсуждает не только кандидатов на снижение рождаемости, тем более в тех странах, в которых действительно неожиданно быстро это произошло. То есть один момент, что там снижается, а с другой стороны — темпы снижения… достаточно неожиданно быстро это происходит. И среди этих объяснений, во-первых, пытаются протестировать и получить подтверждение на данных, какие-то свидетельства того, что часть из этих объяснений может объяснить существенную часть происшедших изменений.
И часть объяснений, которые я очень поддержу,— это то, что это модернизация жизни изменила на самом деле то, как выглядят относительные издержки, связанные с тем, что семьи рожают второго и третьего ребенка. И это модернизация жизни, которая связана с тем, что в большинстве стран мы все больше и больше живем в пространстве, в котором присутствуют большие организации. Современная жизнь и успешность в этой жизни требуют, чтобы наши, в том числе и наших дети, таланты, знания и навыки были как-то проверены, тестированы и подтверждены формально, с формальной точки зрения. То есть недостаточно быть убежденным и недостаточно того, что твои соседи знают, что у тебя талантливый ребенок и он умеет очень хорошо справляться с определенной работой.
Современный мир требует, чтобы человек был успешен, чтобы была некоторая формализация тех знаний и навыков. А это означает большие инвестиции в образование и в подтверждение этих навыков. И в этом смысле дети и их выращивание, обеспечение их успешности требует все больше и больше инвестиций. Говорят, и действительно находятся подтверждения тому, что каждый следующий ребенок становится все более дорогим, и поэтому родить не одного, а двух и трех детей становится все дороже.
С другой стороны, та же самая модернизация рождаемости, развитие систем социального страхования, которые, обращу внимание, не просто трансферты, не благотворительность, а это социальное страхование, то есть это обеспечение — вы платите взнос для того, чтобы затем, когда вы не сможете, предположим, работать, получать некоторую страховку, страховые выплаты. Так вот, развитие этих систем приводит к тому, что бездетность не имеет таких больших экономических последствий. И она тоже не кардинальный в снижение рождаемости, но тем не менее вносит вклад.
То есть каждый следующий ребенок становится все дороже и дороже, а бездетность не означает, что вы оказываетесь на краю общества тогда, когда вы не имеете возможности работать на рынке труда.
Мы видим, что страны отличаются по тому, насколько интенсивно проходят процессы снижения рождаемости. И на самом деле успех, в том смысле, что не так сильно падает рождаемость, или, наоборот, даже есть примеры того, что она восстанавливается, зависит от того, как постепенно меняются предпочтения, предпочтения семей, в ответ в том числе или с учетом того, что меняется социальная норма, меняется социальная гендерная норма. И принятие того, что время, которое тратит мать на то, чтобы воспитать детей… появились ну как бы альтернативные издержки, связанные с тем, что она не тратит это время на то, что делает карьеру. Понимание этого привело к тому, что изменилось принятие обществом того, что женщина может делать карьеру. Появились институты, которые помогают совмещать одновременно материнство и карьеру.
Здесь я обращу внимание, что просто работа на рынке труда и карьера, выстраивание карьеры — это разные вещи. Как обращала внимание Клаудия Голдин, нобелевский лауреат 2023 года, потребовалось большое время в течение XX века, чтобы женщины в самых развитых странах перешли от присутствия время от времени на рынке труда к выстраиванию карьеры. И здесь очень много факторов, которые на это повлияли. То же самое, когда мы говорим о рождаемости: точно так же здесь изменяется возможность совмещать выстраивание женщиной карьеры и материнство.
Если сначала это означало для женщины, что если она работает на рынке труда, то, по сути, как только она рожает детей, она на рынке труда не возникает или приходит туда время от времени, затем совмещение семьи и работы носило последовательный характер, то есть сначала, может быть, она выходила на рынок труда, затем рожала детей, а затем через некоторое время возвращалась тоже на рынок труда.
Теперь доминирующая в тех странах, в которых удается не снизить рождаемости, а даже ее немножко приподнять по сравнению с предыдущим временем,— это ситуация, когда карьера одновременно с рождением детей происходит без перерыва. Потому что при выстраивание карьеры довольно жесткие условия рынок труда предъявляет к тому, что вы покидаете рынок труда на какое-то время и теряете опыт, и это наказываеся.
Так вот, те страны, в которых, с одной стороны, изменение гендерных норм привело к тому, что мужчины больше вовлечены в поддержку женщины, в поддержку семьи и воспитание детей и берут на себя часть этих издержек, позволяя женщине присутствовать на рынке труда; с другой стороны, возникают институты, которые помогают семье, поддерживают ее, предоставляя возможность разделить эту заботу о детях, предоставляя детские сады или помогая оплатить услуги няни,— все это приводит к тому, что есть страны, в которых удается в этих условиях модернизации жизни и изменения относительных цен распределения времени между рынком труда и детьми, домашним хозяйством для женщин, в условиях изменения предпочтений женщин не понизить рождаемость. Эти примеры, эти страны…
Филипп Стеркин: Прошу прощения, что я вас тороплю, могли бы сейчас тогда подытожить? И мы двинемся дальше.
Ирина Денисова: Да, извините, я увлеклась. Завершая, я скажу, что ключевая вещь, которую мы здесь видим,— это изменение предпочтений вместе с изменением относительных цен, которые происходят в тех странах, в которых изменение гендерных норм следует за модернизацией жизни: им удается не снизить рождаемость очень сильно. А в тех странах, где это изменение гендерных норм просто запаздывает, там рождаемость проседает, и это открытый вопрос, насколько быстро она восстановится, если восстановится.
Филипп Стеркин: Некоторые опросы показывали: люди говорили о том, что и изменение климата ведет к росту неопределенности, и это может их каким-то образом отталкивать от решения о рождении детей.
Я хотел бы вам еще задать вопрос про рождаемость, но из области теории. Вот есть классическая связь: доход больше, детей меньше. Но сохраняется ли эта связь сейчас? И те же Фернандес-Вильяверде и Норик писали о том, что эта связь, может быть, меняется и в богатых, развитых странах. И вот недавно выходил большой обзор. То есть что можно сказать о том, что закономерность как-то переворачивается эта или нет? Или это пока только исключение?
Владимир Гимпельсон: Я хотел бы продолжить то, что только что говорила Ирина. Она отмечала роль предпочтения. Надо сказать, что в традиционном обществе дети играют еще одну очень важную роль: они являются в домохозяйствах дополнительной рабочей силой. А традиционная экономика, она, как мы знаем, крутится вокруг домохозяйства, и она основана на домохозяйстве. И иметь дополнительные рабочие руки для такой экономики — это большой преимущество. И мы знаем, что во многих бедных странах существует проблема детского труда: дети работают в домохозяйстве, дети работают на рынке, они приносят дополнительный доход. В современном обществе это невозможно: дети учатся, детский труд рассматривается не просто как аномалия, а рассматривается как ну просто законодательно недопустимая вещь.
Теперь, значит, про связь между доходом и количеством детей и рождаемостью. Мне представляется, что эта связь отражает как раз то, о чем говорила только что Ирина. Потому что рост дохода связан с ростом образования, он связан с выходом женщин на рынок труда, вообще с переходом от такой традиционной жизни к городской современной жизни, когда значительная часть времени жизни в жизненном цикле уходит на инвестиции в человеческий капитал. И это вот как раз и связано с тем, что детей становится меньше.
И эта идея лежит в основе вот известного тезиса о том, что существует баланс, трейд-офф между количеством детей и качеством детей. И современные семьи часто предпочитают качество детей большому количеству, инвестиции в детей, дети становятся дороже, как только что мы говорили, и это сказывается на соответствующих предпочтениях.
Теперь, значит, меняется это или не меняется? На этот вопрос нет однозначного ответа, но вот в обзоре, на который ссылался только что Филипп, опубликованном в «Handbook of the Economics of the Family», делается вывод о том, что современные данные говорят, что в самых богатых странах этот трейд-офф перестал выполняться. Что вместе с доходом у семей растет рождаемость, но это относится только, они говорят, только к самым развитым, самым богатым странам — страны ОЭСР, и то не все, и распространять это на все страны, на весь мир, мне кажется, мы пока не можем.
Насколько вот эта новая тенденция устойчива, как далеко она может пойти и в какой мере она может распространяться на другие страны, мне представляется, у нас пока нет оснований говорить. Но сам факт, что самая современная статистика говорит о том, что вот эта тенденция, которая всегда считалась таким стилизованным фактом в экономике семьи, в экономике рождаемости, в экономической демографии, что эта тенденция перестает вот так однозначно соблюдаться, да, мы это должны признать.
Ирина Калабихина: Если можно, я добавлю пару слов к этой замечательной истории о том, что доход перестал быть маркером низкой рождаемости. Мне кажется, что здесь механизм больше связан с тем, как страны с высоким доходом — они могут себе это позволить — научились дарить время родителям, потому что одни и те же люди — это родители и работники, и даже если у вас большие деньги, вы их зарабатываете, у вас нет времени и возможности подумать о рождении еще одного ребенка. Но вот богатые страны, имея возможности, повторяю, придумали, как подарить время родителям.
И это очень здорово повлияло на возможность реализовать свои желаемые рождения — например, второго ребенка родить или третьего, потому что все системы, например, детских садов, ясельных групп, институт сертифицированных нянь во Франции, например, они славятся своей дошкольной программой, вот этой вот «Подари время», со стороны государства общественная поддержка, гибкие рынки труда, которые стали подстраиваться под родителей, под мам и пап, более взвешенное, более рациональное разделение труда по экономике заботы внутри домохозяйства, по заботе в адрес детей, в адрес пожилых или любых нуждающихся членов домохозяйства. И женщины, и мужчины стали гибче гораздо перераспределять этот труд, эту заботу и общество, и государство, и социальные системы вот этот лозунг «Подари время» реализуют. И поэтому, мне кажется, порвалась классическая связь «больше денег — меньше детей».
Филипп Стеркин: А разрывая эту связь и даря время, насколько государства, допустим, пока говорим про богатые государства, могут повлиять вообще на демографические процессы?
Ирина Калабихина: Есть разные по этому поводу оценки. Это очень сильно зависит от конкретной страны и конкретного времени. Нужно считать. Нет универсального рецепта. Ирина Анатольевна очень много называла факторов. И это правда. В рождаемости, когда человек принимает решение, очень много факторов влияет на то, какое будет решение в конце концов. Поэтому единого рецепта «вот давайте мы добавим там 15 минут и получим в ответ столько-то детей в любой стране», такого рецепта нет. Нужно считать, но эти механизмы работают. И есть оценки, что эти механизмы работают. «Подари время» — я имею в виду весь комплекс, там тоже внутри комплекс, видите, я называю: детские сады, ясельные группы, няни, гибкий рынок труда, графики рабочие, дистанционной занятости возможность появилась. То есть перераспределение труда внутри домохозяйства, ну уже много факторов, даже по этой линии.
Но есть оценки, что именно это направление наиболее эффективно: баланс семья—работа, политика восстановления баланса семья—работа наиболее эффективно влияет на рождение желанных детей. Вы, может быть, не поменяете установки, но, если вы хотели второго ребенка, вам комфортнее его родить в этих условиях. И вот это направление, по оценкам разных исследователей в разных странах, считается одним из самых эффективных.
Филипп Стеркин: Ну и, подводя черту под первой частью: у меня вопрос, что происходит в России, какие тенденции мы наблюдаем, и что говорят прогнозы, и какой прогноз кажется вам наиболее убедительным, реалистичным?
Ирина Калабихина: Мы сейчас находимся в точке, я три цифры, наверное, назову. Численность населения — это 146 миллионов человек. Рождаемость на уровне 1,3 ребеночка на женщину на одну. Рождаемость снижается. Наш последний рекорд был в 2015 году: почти 1,8. Это очень хорошее было достижение. Сейчас падает. И ожидаемая продолжительность жизни: мы побили рекорд накануне ковида — 73 года с небольшим. Это серьезная история. Потом, конечно, ковид отнимает несколько лет жизни, происходит восстановление, и сейчас мы пока не имеем успешных, скажем так, продвижений.
Что такое успешные продвижения? Что мы планируем, что мы хотим? Мы хотим войти в «клуб восьмидесятников». То есть хотим, чтобы наша продолжительность жизни превысила эту планку в 80 лет. Ну стран достаточно много сегодня, которые этим уже хвастаются. То есть это порядка 70 стран, если мы посмотрим особенно на женскую ожидаемую продолжительность жизни, она всегда чуть больше, чем мужская. Мы пока это держим в планах. Если говорить о перспективе, например, середины 40-х годов, про прогноз российский поговорим, как мы себя видим там, вот в этом ближайшем будущем? В зависимости от уровня рождаемости и смертности мы будем колебаться в пределах 130–150 млн, серединка — 140. Серединка всегда кажется наиболее исполнимой, но это не значит, что это происходит всегда, но недаром средний прогноз считается таким вот наиболее адекватным.
Мы думаем, что к этому периоду времени у нас будет рождаемость на уровне 1,6 статистического ребенка на женщину, а вот продолжительность жизни как раз подойдет вот к этой черте: женщины перейдут рубеж 80 лет, а мужчины — нет, но к нему приблизятся.
И что касается доли пожилых/детей, сегодня у нас детей меньше, чем пожилых. Это примерно 18% дотрудоспособного населения и почти четверть посттрудоспособных, чуть меньше. Мы затеяли пенсионную реформу для того, чтобы сдержать достаточно быстрый темп старения населения. И к концу, приблизительно вот к концу этого прогнозированного периода, приблизительно к середине нашего столетия, мы все равно, даже несмотря на то что мы предпринимаем усилия по изменению пенсионного возраста, мы все равно уменьшим, даже по среднему прогнозу, долю детей процентов до 15. Сдерживать невозможно бесконечно, бесконечно увеличивать возраст пенсионный тоже невозможно. И пожилые у нас тоже будут приближаться вот к 27 и более процентам в обществе.
Что касается того, где мы, как нам понять, где Россия по сравнению с мировым уровнем основных демографических показателей, о которых я говорю. Продолжительность жизни у нас среднемировая. Я уже сказала, есть страны, которые убежали вперед, и много стран, которые отстают. Уровень рождаемости, мы сегодня обсуждали, в мире оценивается на уровне простого воспроизводства. Простое воспроизводство — это 2,1 ребенка на женщину. То есть надо воспроизвести маму, воспроизвести папу и маленький кусочек оставить на младенческую смертность. То есть вот это есть уровень простого замещения, поколение один к одному. В развитых странах этого давно не происходит, и компенсация убыли населения происходит через миграцию. Не менее чем на 50% в развитом мире население компенсируется миграционным приростом. Россия тоже использует этот канал поддержки численности населения и рынка труда, и это данность, которую десятилетиями мы наблюдаем и будем наблюдать.
Если мы говорим не просто о старении, а о некоторых вот таких внутренних спецификах, которые характерны для тех или иных стран, то у России не просто идет старение населения, а идет старение его трудоспособной части. Давайте картинку посмотрим. Она очень, на мой взгляд, говорящая. Посмотрите, что мы сейчас имеем, в какой точке мы находимся. Если мы разделим всю нашу трудоспособную часть пополам по возрасту, то мы увидим, что у нас молодые работники в возрасте до 40 лет сокращаются, причем это будет происходить до начала 30-х годов. А старшие работники, наоборот, растут в своей численности.
Почему такое неровное? Вот у нас в России всегда проблема с колебанием численности разных групп возрастных? В России очень характерно выражена демографическая волна. У нас числа рождений достаточно серьезно в календарном течении времени колеблются в пределах чуть больше миллиона и почти два миллиона. Вы видите, это очень серьезная разница. И мы все время имеем смену малочисленных и многочисленных поколений в зависимости от того, в какой вы фазе находитесь, вот сейчас мы находимся в фазе сокращения молодых и роста старших. И это, конечно, влияет на все процессы, в том числе инновационные, о которых профессор Гимпельсон говорил, и так далее. Это очень на многие вещи влияет.
Но завтра, вот вы видите, уже с начала 30-х годов, ситуация будет постепенно меняться, и будет более сбалансированная вот эта группа производителей потенциальных продукта и родителей, мы помним, да, что это одно и то же? Группа производителей и группа родителей, потому что, конечно, основные дети появляются в возрасте 20–39 лет, какие бы технологии мы ни изобретали.
Филипп Стеркин: Вопрос от нашей зрительницы, она просит уточнить, о каких странах вы говорили, в которых удается сдержать рост относительных цен рождения и воспитания ребенка. Примеры какие-то просто назвать.
Ирина Денисова: Североевропейские страны приводятся в пример удачных попыток сдержать падение рождаемости за счет того, что (существует.— “Ъ”) понимание того, что оба должны быть вовлечены, и общество разделяет этот взгляд на то, что современная жизнь привела к тому, что женщина предпочитает и видит, это в лучших примерах существует, как реализовывать себя в том числе и через рынок труда. Она получает хорошее образование, есть возможность планировать рождение детей и увеличение возраста первых рождений в развитых странах, постепенно распространяющееся по миру.
Это тоже влияет, ну по крайней мере в календарном времени исчисления… Падение рождаемости может быть некоторым ложным сигналом про то, что рождаемость упадет, потому что женщины сдвигают рождение, отодвигают на более позднее время, начиная карьеру. И в ряде стран, североевропейские страны пример этого, повторюсь, институты и социальные нормы подстроены таким образом, чтобы помочь женщине не прервать трудовую карьеру и присутствовать одновременно и в семье, и на рынке труда, и разделяя часть издержек, связанных с этим.
Филипп Стеркин: Не так давно в подкасте РЭШ «Экономика на слух» у нас был выпуск, где мы обсуждали нордическую, северную модель экономики. Много, конечно, говорили про социальную систему, в том числе говорили про системы, которые поощряют рождаемость.
Давайте мы двинемся к экономическим последствиям и начнем с базы. Как изменение численности населения, возрастной структуры населения влияет на экономику и через какие каналы? Где мы видим, через какие каналы распространяется это влияние: число ли работников, производительность ли мы обсуждали. Некоторые каналы мы уже обсуждали, когда говорили, например, про размоложение через государственные финансы. То есть какие последствия имеет каждый из тех больших трендов, которые мы обсуждали?
Владимир Гимпельсон: Ну, мне кажется, начать стоит с того, что надо поправить название нашего разговора: «Может ли экономика выжить без людей»? Мне кажется, без людей она выжить не может. С меньшим количеством людей она, наверное, может выжить. А вот совсем без людей — навряд ли. Это уже будет не экономика, а нечто иное.
Филипп Стеркин: Это будет природа.
Владимир Гимпельсон: Да, но, естественно, сокращение численности населения имеет свою цену для экономики. Есть три точки зрения, как сокращение численности населения может повлиять на темпы экономического роста. Неудивительно, что одна точка зрения, что повлияет отрицательно, вторая точка зрения, что повлияет положительно, а третья точка зрения, что это не повлияет никак. В зависимости от того, как выглядят наши предпосылки, которые мы закладываем, и как выглядит та экономика, к которой мы это прикладываем, и как мы видим способы компенсации эффектов сокращения населения, мы можем прийти либо к одному выводу, либо к другому, либо к третьему.
Но все-таки самое простое и, мне кажется, самое очевидное — предположить, что сокращение численности населения отрицательно влияет. Это не значит, что оно влияет сразу. Оно может влиять со сдвигом, с лагом. И в той мере, в какой сокращение населения сказывается на сокращении рабочей силы, на сокращении численности занятого населения.
И можно представить себе, что темпы экономического роста представляют собой сумму двух вкладов: вкладов изменения производительности труда, а с другой стороны, изменения численности занятых. И если численность занятых будет падать, то, соответственно, это будет вычитаться из экономического роста.
И вот в статье, на которую ссылался в самом начале Филипп, «Терра инкогнита», приводится простой пример. Авторы обращаются к примеру Японии. И они говорят: давайте посмотрим, какой был бы экономический рост в Японии, а, как мы знаем, начиная с конца 80-х в Японии было несколько десятилетий стагнации, ну и сегодня темпы роста не бог весть какие. А вот какой был бы экономический рост в Японии, если бы динамика занятости в Японии была бы как в Соединенных Штатах. А часто экономический рост Японии сравнивается с экономическим ростом США. И авторы показывают, что если предположить такое, то тогда экономический рост в Японии был бы ненамного меньше, чем в Штатах, потому что темпы роста производительности труда достаточно высокие.
Естественно, темпы роста производительности труда — это механизм, который компенсирует сокращение численности. Но производительность труда тоже должна расти. А мы знаем, что во многих странах эта задача повторяется десятилетиями, но не решается, и все мы знаем пример России. Значит, это вот один механизм.
Второй — это, конечно, технический прогресс, который должен сказаться на производительности труда. И Дарон Аджемоглу с Дэвидом Атором в своей статье (.pdf), в частности, говорят о том, что нет проблемы. Ну да, может быть сокращение численности, но технический прогресс решит все проблемы. Ну, может быть, он решит. Я не уверен, что он решит все проблемы. Я не уверен, что он решит во всех странах проблемы. Но пока что то, как он будет решать эти проблемы,— скорее из области гипотез, нежели устоявшихся фактов.
Cегодня большие ожидания связаны с искусственным интеллектом, Илон Маск строит картину будущего, когда кроме ИИ на каждом шагу будут роботы, соединенные с этим искусственным интеллектом, и люди вообще будут не нужны. Мы будем отдыхать, мы будем работать совсем мало, мы будем жить как никогда не жили. Такие вот видения у Маска, если кто-то слушал его дискуссию с журналом Economist, то вот он там в полной мере свои взгляды изложил.
Но пока самая роботизированная страна — это Южная Корея, где, кстати, очень низкая рождаемость, и рождаемость продолжает падать, и Южная Корея не знает, что с этим делать. Но в Южной Корее уровень роботизации в значительной степени связан с тем, что там есть два сектора экономики, очень развитые, которые в наибольшей степени подлежат роботизации и могут быть роботизированы. Это, с одной стороны, автомобильная промышленность, а с другой стороны, это микроэлектроника.
Большинство экономик современных — экономики услуг. И если искусственный интеллект может в какой-то степени взять на себя решение когнитивных задач, то с физическим трудом, задачами, которые решаются с помощью физического труда, обстоит дело сложно. Вот я бы остановился на этом.
Есть еще один сюжет, который связан уже непосредственно с рынком труда. Это гибкость рынка труда, которая позволяет экономике подстраиваться, позволяет людям подстраиваться. Но гибкость рынка труда имеет цену для людей, потому что, с одной стороны, это хорошо звучит — гибкий рынок труда, а с другой стороны, это означает, что мы работаем в профессиях и занимаем рабочие места, которые недостаточно защищены, которые очень нестабильны, нужно все время перестраиваться, нужно все время что-то менять в своей жизни. Многие воспринимают это как норму, но надо сказать, что многим это не нравится, и можно понять почему.
Но гибкость рынка труда — это такой вот, ну, во всяком случае, так ожидается или так считается, что это механизм, который компенсирует многие проблемы, которые есть в экономике. Но может ли гибкость рынка труда обеспечить экономический рост в условиях сокращения рабочей силы и занятости? Вряд ли.
Ну, кроме того, мы говорили про старение, мы говорили про восстановление, сокращение молодежных когорт. Это самостоятельные каналы влияния на экономику.
Филипп Стеркин: Я хочу сказать нашим зрителям, что про эту работу Аджемоглу, Атора и соавторов можно почитать статью на сайте Econs. И еще замечу, что вот как раз неоднократно уже упоминавшиеся нами Фернандес-Вильяверде и Норик в своей работе полемизируют с Аджемоглу и соавторами. Они говорят о том, что просто экономические последствия последних волн снижения рождаемости мы пока не можем наблюдать, нам только предстоит их оценить, поэтому, быть может, те закономерности, которые наблюдали в истории Аджемоглу и соавторы, просто, может быть, они не будут работать. Давайте дальше поговорим про каналы влияния демографии на экономику, про старение населения.
Ирина Калабихина: На самом деле, если говорить про влияние демографии на экономику, я бы все-таки говорила не о численности вообще, а о численности трудоспособной группы, о чем сейчас так прекрасно Владимир говорил. И здесь много последствий, целый клубок. Это касается, и в первую очередь, вопросов, связанных с экономическим ростом. Основной такой подход, который употребляют исследователи для того, чтобы ответить, как изменение демографической структуры, то есть сокращение доли трудоспособного населения, влияет на экономический рост, это расчет чистого эффекта без учета остальных эффектов, чистого эффекта именно изменения демографической структуры на рост. Для многих стран это упражнение было сделано: известны имена Ли, Мейсон и другие.
Мы на экономическом факультете МГУ посчитали для России эти штуки, и получилось у нас, что действительно демографические изменения имеют значение. Когда у нас падала рождаемость в 90-х, это, конечно, грустный период времени, но экономический эффект был положительный. Увеличилось трудоспособное население, его доля, и вот тот рост экономический, который мы имели в нулевые, инерции начала десятых, демография примерно на 13% обеспечила рост, то есть такое тихое влияние.
Мы знаем, что подобные оценки, процентов 15, касаются впечатляющего роста китайской экономики как раз в 90-е, нулевые, десятые годы. Мы знаем эффекты еще большего вклада демографии в экономический рост «восточных тигров» и прочее. То есть, если эта история работает, этот эффект называется демографическим дивидендом, первым, или демографическим, окном и все такое прочее.
Конечно, снижение иждивенческой нагрузки приводит к тому, что у нас наблюдается вот такая добавка к экономическому росту именно за счет этого фактора. Но он не бесконечен, окно захлопывается, закрывается. И у нас оно тоже закрылось в 2009 году, и сейчас, наоборот, мы имеем отрицательные влияния демографических изменений, старения населения, на экономический рост.
Реформа, которую я упоминала (повышение пенсионного возраста.— “Ъ”), по нашим тоже расчетам, остановила скатывание, ухудшение, отрицательный эффект демографических изменений на рост, но это не будет долго продолжаться. Мы затормозили это скатывание с горы, рост отрицательного эффекта от демографии в экономическом росте на какой-то период времени, ну лет на десять, а потом мы все равно будем иметь, так скажем, вопрос, который мы должны решать.
И что мы должны предпринять, чтобы сгладить эти эффекты? Есть возможности, которые в разных странах используются в этом отношении, потому что ну, например, если мы посмотрим на страны развитые, то в некоторых из них реализован так называемый второй демографический дивиденд: богатые страны с хорошими накоплениями у населения и деньги, которые сберегаются. И действительно, богатство у старших поколений сформировано, эти деньги могут быть использованы как инвестиции и добавлять в экономический рост, так сказать, свой голос будет звучать в этом оркестре.
Но это, конечно, очень зыбкая история, потому что, в отличие от первого дивиденда, очень сильная зависимость от институтов. Насколько вы вот это богатство пожилых сможете… От финансовых институтов, социальных институтов, целого набора. Как вы тратите эти деньги, как вы их распределяете, как вы их используете, как вы их инвестируете. И это, конечно, более зыбкая история, но она существует.
Остальные эффекты, о которых мы сегодня, может быть, меньше говорили, тоже в экономике существуют. Например, есть исследования, в том числе по Японии — они просто раньше постарели, у них уже больше период наблюдений,— есть исследования, которые подтверждают, что старение ассоциируется с дефляцией, с таким вот отказом от общества потребления. Пожилым людям, в общем, много не надо, они, как принято считать,— наверное, это так и есть,— не включаются вот в такое вот сумасшедшее потребление и очень охлаждают этот потребительский рынок. Это, конечно, влияет тоже на экономику. Тут есть и положительные, и отрицательные эффекты, но вот этот вот механизм, он тоже связывается со стареющим обществом.
Вообще, я бы поговорила еще вот о каком очень, на мой взгляд, важном эффекте. Когда мы говорим о старении населения, важно не только смотреть соотношение людей — тех, которые работают, и тех, которые не работают, ну то есть демографическую нагрузку, сколько приходится работающих или трудоспособных на нетрудоспособных,— но и скорость старения очень важна.
Развитые страны не просто в богатом состоянии встретили вот эти процессы старения и смогли хорошие пенсии длительным образом платить и прочее. Но они всю инфраструктуру успели подготовить, и пенсионные системы, долговременный уход, и рынки труда, и инфраструктуру рабочего места, чтобы как можно больше пожилых участвовало на рынке труда, если они желают этого, и поддержку здоровья.
А страны, о которых сегодня мы говорим, которые очень быстро скатываются в этот процесс старения, они не готовы, то есть постарели, прежде чем разбогатели, есть такая формула. И очень от этого они сокрушаются, потому что это действительно большие проблемы. И большие страны, Китай, Индия… в первую очередь Китай сейчас на себе почувствует, потом и Индия, и другие страны, они сталкиваются с этим процессом старения до того, как выстроили пенсионное обеспечение, рынок труда подготовленный.
Филипп Стеркин: И при этом меняется еще и социальная норма. Я читал исследование: в Китае меняется уже та социальная норма, которая существовала, что молодое поколение будет в отсутствие какого-то такого масштабного государства благосостояния содержать своих предков, своих родителей.
Ирина Калабихина: Да, оно не может содержать просто. Понимаете, не хватает численно людей, и это действительно очень острый вопрос, но во всех странах он стоит по-разному. И, кстати, вот наша реформа тоже отчасти была связана с тем, что мы увидели — скорость старения очень высока, нужно притормозить, это иногда важнее объема. Объем — много пожилого населения — бьет по финансовым институтам, нужно поддерживать все это здесь и сейчас. А скорость, конечно, влияет и на экономический рост, и очень сильно влияет на политическую обстановку, если у вас очень быстро меняется эта история.
Наверное, перечислить сегодня все последствия старения экономически мы не сможем, но основные связаны, как мы уже сегодня здесь обсуждали, с экономическим ростом, с такими катастрофическими рисками, которые возникают в странах, не готовых к быстрому старению, в некоторых странах фиксируется влияние на безработицу, различные эффекты дефляционные, потребительского рынка и т. д.
Филипп Стеркин: У меня просьба к вам подвести черту под этим блоком о каналах влияния. И я сюда бы сразу хотел прицепить еще один вопрос. Когда мы оцениваем последствия старения населения, у нас есть граница 65 лет, но 60 лет, знаете, еще в древнем Риме это была некая граница старости, я упрощаю, там были разные такие пороги, но был такой порог — 60 лет. В Англии после эпидемии чумы в XIV веке был принят указ, который обязывал всех работать до 60 лет. XXI век — 65 лет. А есть исследователи, которые предлагают сдвигать эту границу, и она сдвинется достаточно выше намного. То есть, оценивая последствия демографии для экономики, не преувеличиваем ли мы ту экономическую нагрузку, которая создает старение?
Ирина Денисова: Действительно, в поколении наших бабушек и, может быть, отчасти родителей 60–65 лет — это был возраст, когда люди уходили с рынка труда, в том числе потому, что они не в состоянии были работать. Хотя вспоминая, сколько пришлось на их жизнь разных обстоятельств и событий, вообще говоря, они были героически и крепки по сравнению с нашим более расслабленным поколением.
Возможность поддерживать квалификацию в течение жизни, продолжать обучение делает современное поколение конкурентным намного дольше. Владимир Ефимович упоминал, что, хотя зарплаты не падают, пик достигается в более молодых возрастах, а дальше производительность не падает, но и не растет так же, как у молодых. Это действительно верно. Но любой прирост дополнительный продуктивности на самом деле на пользу обществу с учетом того, что, если население уменьшается, то этим необходимо воспользоваться. И страны, которые умеют обеспечить то, что называется обучением в течение всей жизни и поддержанием соответствия каким-то технологиям, на самом деле немножко снижают и убирают эту границу.
Но в чисто формальном смысле само понятие ожидаемой продолжительности жизни есть ожидаемая продолжительность здоровой жизни, и тогда делается поправка на то, что люди в среднем стали более здоровыми, болезни, которые не позволяют или очень сильно ограничивают деятельность и участие на рынке труда, отодвинулись по возрасту. И поэтому эти границы отодвигают все дальше и дальше. Один из вариантов — это от ожидаемой продолжительности жизни минус 15 лет, и это — граница трудоспособного возраста.
Напомню, Международная организация труда довольно давно уже эту границу трудоспособного возраста вообще убрала, пояснив, что если вы в состоянии работать, то пожалуйста, тут никаких границ нет. И это концептуальное изменение.
Я продолжаю устойчиво верить в роль относительных цен и в отклик технологических изменений, в стремление снизить издержки. Мы часто употребляем понятие «производительность труда», но здесь имеется в виду производительность как просто производительность труда, потому что легче померить, а вообще говоря, продуктивность зависит от технологий, которые вы используете, и труд — не единственное, что используется. И что есть 1001 способ снизить издержки, и все стремятся это сделать, и кто быстрее это сделает, тот выиграет в конкуренции и получит выгоды.
И поэтому удорожание труда открывает окно возможностей, поэтому если у вас меньше людей в рабочей силе, это означает, что вы будете бороться и стремиться использовать трудосберегающие технологии все больше и больше. И вся эта история про роботизацию, искусственный интеллект и прогноз визионера Илона Маска, который обещает, что вообще можете не беспокоиться, работы почти не будет, у вас будет безусловный доход, неравенства не будет. Неравенства среди кого? Среди тех, кому и работать роботы не дадут, вытеснят, и вы будете все равны, но будет неравенство между теми, кто принимает решения и всеми остальными. Это страшноватенькая перспектива, но посмотрим, как она реализуется.
И в этом смысле технологические изменения, которые уже есть, и темпы старения и снижения рождаемости, которые наблюдают крупные страны, и отклик того, насколько они инвестируют и внедряют технологии, являются лидерами роботизации, применения ИИ, и в этой гонке активно участвуют и в нее вкладываются, это в том числе стимул того, что происходит с относительными ценами труда, то есть замещается.
Да, уйдет некоторое время на это, впрочем, как и при любых шоках разные страны по-разному на это среагируют. И группы лидеров и отстающих каждый раз будут, и они будут меняться. И те, кто не успел воспользоваться этим сигналом про то, что необходимо менять технологии, в этом смысле проиграют.
С другой стороны, хочу просто отметить, возвращаясь к тому, что не будет неравенства, как раз старение и понимание того, что есть очень много солидарно финансируемых систем — здравоохранение, пенсионная система, и это то, что очень важно для экономики, для того, как она функционирует. Это не сугубо трансферты в пользу тех, кто не может что-то делать. Нет, это страховые системы, которые меняют поведение людей, когда они находятся в активном трудовом возрасте.
Авторы «Терра инкогнита» предсказывают, что одна из проблем может быть политэкономическая, про перераспределение. Что более молодое поколение, которого становится все меньше, на самом деле будет возражать тому, чтобы перераспределять через эти системы солидарного финансирования в пользу другого поколения. И вот здесь могут быть очень серьезные столкновения. И думать про то, что можно по этому поводу сделать,— это один из предстоящих вызовов.
Может быть, Илон Маск не зря говорит, что роботам будет все равно, но остальным будет, наверное, не все равно. И что будет с неравенством, потенциальной опасностью того, что неравенство вырастет, и что будет с перераспределением, и какие будут следствия социальные этого — это открытый интересный вопрос, про который мало чего знаем пока.
Владимир Гимпельсон: Буквально два замечания к тому, что сказали мои коллеги. Первое касается старения и роста продолжительности здоровой жизни. Растут функциональные возможности людей в старших возрастах, что является компенсатором сокращения численности. Люди живут дольше, люди работают дольше, и они не просто работают, они сохраняют функциональные возможности быть продуктивными. И это очень важно.
Что для этого нужно? Для этого нужно, чтобы люди были здоровыми, и инвестиции в человеческий капитал должны продолжаться на протяжении всей жизни. И это вызов и для системы образования, и, естественно, для системы здравоохранения. Чтобы воспользоваться этим и таким образом компенсировать те проблемы, которые создаются демографией, расходы на образование и здравоохранение должны расти. А мы знаем, что во многих странах они мало того что незначительны, они еще и сокращаются.
Вторая вещь, про которую я хотел бы сказать, это связь между динамикой население и экономическим ростом. Мы говорили, что при сокращении численности населения, если оно транслируется в сокращение численности трудоспособного населения, эффекты могут быть негативными.
Но давайте посмотрим с другой стороны.
А увеличение численности населения всегда транслируется в экономический рост? Далеко не всегда. И если взять, например, страны с быстро растущим населением, допустим, нашей Центральной Азии, бывшие советские республики, где по-прежнему высокие показатели рождаемости, очень высокие темпы экономического роста.
И если мы разложим эти темпы экономического роста на компоненты, связанные с производительностью труда и с населением, то мы увидим, что вклад динамики населения в экономический рост этих стран был очень небольшим, если он был. Потому что растущее население — это растущее предложение труда, а под растущее предложение труда нужен растущий спрос на труд.
И если экономика не обеспечивает этого спроса, если рынки труда недостаточно гибкие, недостаточно эффективные, новые компании не создаются, старые компании не расширяются, тогда прирост численности трудоспособного населения уходит вовне рабочей силы, в крайне малопроизводительную, неформальную занятость и частично в трудовую миграцию в другие страны. И страна, имея вроде бы положительную демографическую динамику, имеет довольно мало выгод от нее прямых.
Филипп Стеркин: То есть получается, что одни из ключевых рецептов — это готовить тот человеческий капитал, в котором будет нуждаться экономика, с одной стороны, с другой — чтобы рынок труда создавал возможности для перетока всех рабочих рук, много ли этих рабочих рук или их не хватает, в наиболее нужные экономике, наиболее эффективные секторы и к наиболее эффективным игрокам экономики.
Владимир Гимпельсон: Я бы сказал, что в таком случае, когда у вас положительная динамика населения трудоспособного, важна такая институциональная среда, которая способствовала бы созданию новых компаний, рабочих мест, которая была бы благотворной для экономического роста в целом. При этом — инклюзивного экономического роста, который не сосредоточен в каком-то одном секторе, например добыча, где обычно занято мало людей, а были бы задействованы все секторы и экономический рост был бы более равномерным, более инклюзивным, давал бы прирост доходов для всех.
Филипп Стеркин: Я хотел бы сейчас задать вопрос от одного из наших зрителей. Есть ли какие-то оценки, насколько научный прогресс, в том числе в медицинских технологиях, может повлиять на рождаемость, смертность, продолжительность жизни? Понятно, что медицинские технологии способствуют росту продолжительности жизни и более здоровой жизни, но есть ли какие-то возможно оценки здесь?
Ирина Калабихина: Что касается рождаемости, мы знаем, что сегодня многие пары, которые 50 лет назад не могли бы иметь детей, все-таки ребеночка рожают. То есть появились технологии, появились центры перинатальные, которые с помощью новых технологий ЭКО и прочих вносят свой позитивный вклад в реализацию желаемых рождений у определенной части населения.
Каким может быть вклад ЭКО уже в ближайшее время, мы можем об этом говорить — до 10% рождений могут быть поддержаны новыми технологиями. Это достаточно солидная история, на мой взгляд, которая быстро развивается.
Что касается продолжительности здоровой жизни, тут очень трудно предсказать скорость внедрения новых технологий, которые могли бы действительно кардинально изменить продолжительность жизни. Я так понимаю, вопрос в первую очередь об этом.
Все, что сейчас сделается, это такой прорыв с точки зрения работы с такими очень качественного уровня протезами конечности, работы с сосудами и прочим, которые позволяют людям с несколькими инфарктами, инсультами жить полноценной жизнью, и медицина научилась с этим работать. То есть здесь речь идет о таком постепенном, но довольно чувствительном продолжении жизни, причем в нормальном состоянии, которое позволяет не сильно менять качество жизни.
Но кардинального прорыва, который бы поменял карту наших представлениях о том, какова продолжительность жизни человека, как это было, например, в сороковые годы XX века, когда в массовое производство ввели антибиотики и у нас просто колоссальным образом выросло ожидание продолжительности жизни, в первую очередь за счет сокращения младенческой смертности. Совсем недавно, представим себе, 100–150 лет назад 30% рожденных детей не доживало до года, а 50% — до 10 лет. Сегодня младенческая смертность в развитых странах — два-три младенца на 1 тыс. рожденных. Это совершенно другая жизнь.
И продолжительность жизни от 30 лет у нас подскочила. Это все-таки революционная история.
Но это продление жизни связано с изменением основных структур причин смерти. То есть от чего мы умираем? 100 лет назад мы умирали от инфекций, сейчас — от болезней системы кровообращения, это инсульты инфаркты. Эту причину смерти здорово теснят новообразования, злокачественные образования.
Но возникает еще одна причина, которая становится массовой и довольно неприятной: это разного рода деменции или Альцгеймер и прочие вещи, которые жизнь продляют вроде как, но вот возникает такой порог, который ставит нам новую задачу — что делать с ухудшением когнитивных способностей?
Мы сегодня говорили, что стареющее население — это меньше инноваций, меньше предпринимательской активности и прочее. Меньше инноваций не потому, что 45, 55, 65 лет — это люди, у которых угасают какие-то способности. На мой взгляд, это потому, что система образования, в которой мы живем, она XIX века. В XXI веке важно повышение квалификации в течение вашей жизни. Потому что живем дольше, а навыки получаем в 20–25 лет, и потом отдача от них идет лет 20, а дальше то что?
Эти когнитивные вопросы связаны с институтами в 40, 50, 60 лет, а вот когда мы доживаем до 80 до 90, видим ухудшение таких когнитивных способностей, с которыми пока не научились справляться. У меня нет прогнозов, что будет дальше, но это вызов еще один.
Филипп Стеркин: Мы много говорили о том, что делается, а что делать. И у нас были специальные «Просветительские дни», посвященные социальным системам в меняющемся мире. Давайте поговорим об этом применительно к демографии.
Современная социальная система, в частности пенсионная, была построена в другой демографии. Работники оплачивают пенсии старшего поколения. Уже говорил о том, что, может быть, социальный контракт начнет меняться в новой демографии. Но нужно ли менять принципы социальной системы, чтобы социальная система была не тормозом для экономики, а двигателем экономики, чтобы экономика могла платить социальной системе, чтобы это не приводило к каким-то социополитическим конфликтам? Какие есть вообще сейчас концепции, идеи?
Ресурс повышения пенсионного возраста исчерпаем. Видимо, мы тоже приближаемся к исчерпанию этого ресурса. Что делать с социальной системой? Такой простой вопрос.
Ирина Денисова: Да, очень простой. Во-первых, вдогонку тому, про что говорили, хочу отметить, что эти вызовы старения населения и все больший спрос на медицинские процедуры и технологии — это вызов, возможность, генератор, та точка роста технологическая, которая на самом деле будет менять экономику в том числе.
Теперь к социальным системам. Те системы, про которые мы говорили,— пенсионные, медицинские, даже если они по форме не страховые, это система страхования. Пенсионная система: мы платим налоги, то есть взносы, в систему, которая в случае, когда мы перестанем быть способны работать, будет нам выплачивать какой-то доход. Это страховая система. И любые незастрахованные риски делают экономику хуже, ее результат с точки зрения роста уровня экономического развития намного меньше.
Если не иметь пенсионной системы, не иметь системы солидарного финансирования здравоохранения, то идея состоит в том, что мы страхуемся от того, что реализуется риск, что мы потеряем здоровье, нам необходимо будет обратиться за помощью, поэтому мы готовы платить, участвовать в этой страховой системе.
Это важно отличать, это не трансферты сугубо благотворительные от тех, кто может себе это позволить, тем, у кого возникает необходимость. Мы участвуем в этой системе, это система государственная не просто так, а потому, что только государство может обязать всех участвовать в этой системе, поскольку внутри происходит очень большое, значительное перераспределение и от мужчин к женщинам, потому что мужчины живут более короткие жизни, а женщины живут дольше, от более богатых и продуктивных, получающих более высокие зарплаты,— к менее продуктивным.
Эти системы действительно дорогие. Если посмотреть на долю ВВП, которая направляется в эти системы, страны очень сильно отличаются. Есть страны, которые все-таки пытаются направить столько ресурсов, сколько востребовано, чтобы удовлетворить обязательства, которые были заявлены в этих системах, то есть обеспечить приемлемый уровень жизни человека, который уже не работает на рынке труда, или обеспечить в первую очередь медицинскую помощь на уровне существующих технологий, и тогда эти системы достаточно дорогие, они требуют значительных ресурсов.
И вопрос, каким образом мы оплачиваем. Если мы говорим про пенсионные системы, то задуманный принцип — текущие пенсии платятся из налогов работающего поколения — хорошо работал, когда у нас было растущее молодое население, и тогда не было проблем, это было удобно, администрировать это было тоже удобно.
В случае, когда мы имеем стареющее население, у нас уменьшаются те, из чьих доходов мы будем оплачивать пенсии. Этой проблемы может не быть, если очень быстро растет продуктивность, то есть размер пирога, создаваемый этим молодым поколением, увеличивается, тогда это тоже не проблема, но этого трудно достичь, тут выходим на некоторые границы.
Другая система, когда каждый отчисляет на свой индивидуальный счет, и в этом смысле вы не претендуете на доходы как некоторые помеченные доходы. По крайней мере часть тех налогов, которые берутся, они помечаются, и вы не претендуете на средства, которые отчисляют молодые, вы накапливаете, вот государство вас заставляет делать эти вложения на ваши старшие возрасты, когда вы не сможете работать.
Почему заставляет? Потому что люди склонны недооценивать, сколько они проживут. То есть довольно часто мы считаем, что недооцениваем момент, когда мы уйдем из этого мира. Довольно распространенная ситуация — когда большие группы населения недооценивают, насколько долго они будут жить, поэтому у них не хватает средств, чтобы профинансировать из собственных сбережений это время жизни, когда не будет доходов от своего труда.
Поэтому эти системы необходимы. Так вот эта система fully funded, которую пытались ввести в России, но не ввели, в этом смысле, наверное, более обоснованная и меньше претензий предъявляет молодым поколениям, поскольку это ваши средства, которые за вами закреплены. Проблема с этой системой состоит в том, что вы не очень можете предсказать, когда у вас волатильные финансовые рынки, финансовые инструменты, в которые вкладываются эти средства, а в случае кризисов ваши сбережения сгорают. И это тоже проблема. Идеала нет, но есть другие способы организации.
Российское государство все время говорит, что погашает дефицит того, что раньше было Пенсионным фондом, сейчас его объединили в общий Фонд социального страхования. Ну вы же понимаете, что эта система по определению дефицитна, просто на фоне стареющего населения были возможности сменить систему финансирования, а если не сменили, ну тогда да, из бюджета так из бюджета. Почему бы нет?
Филипп Стеркин: Что делать? В какой степени миграция может компенсировать негативное влияние демографии на экономику, в какой мере она может создать новые проблемы? Например, в Швеции более высокая безработица среди мигрантов, и из-за этого там растет нагрузка на социальную систему, причем в стране с очень эффективной социальной системой и эффективным рынком труда.
Владимир Гимпельсон: В какой-то момент развитые страны столкнулись с большой проблемой. Люди стали образованными и не хотят выполнять малоквалифицированную, тяжелую, физическую, малооплачиваемую работу. А нужно убирать улицы, нужны грузчики. Нужны сиделки в больницах, нужен персонал, чтобы ухаживать за стариками, ну и так далее. Эти вакансии стали заполняться мигрантами. И в какой-то мере это решало проблему до поры до времени.
Но постепенно эти миграционные потоки увеличивались. Люди, которые приезжали, которые каким-то образом натурализовались, тащили за собой родственников и так далее. Многие страны столкнулись с тем, что миграция из средства, из инструмента решения проблем сама стала большой проблемой.
И вот этот поворот к правому популизму, который мы видим во многих странах, подпитывающийся, в частности, антимигрантскими настроениями. Так что все хорошо в меру. И миграция и решает какие-то проблемы, но и создает новые.
Надо сказать, что миграция может создавать проблемы для тех стран, откуда она исходит. Целый ряд стран очень сильно зависят от миграционных переводов. И миграционные переводы создают там что-то вроде голландской болезни. Они фактически консервируют отсталость, тормозят структурные реформы, структурные сдвиги, и это палка о двух концах.
Филипп Стеркин: И вопрос еще в том, что миграция — это не вентиль, который можно быстро закрыть или быстро открыть. Привлекать, например, рабочую силу мигрантов страна может в одну экономику, а ситуация может потом поменяться, рынок труда может поменяться, спрос может измениться, и моментально не изменятся в связи с этим потоки миграции.
Конечно, надо различать постоянную миграцию и трудовую, временную миграцию. Начинается с трудовой временной, она становится постоянной, но очень часто эта миграция предполагает потоки людей совершенно другой культуры, которые создают политические проблемы внутри стран, и вы совершенно правы: нет такого вентиля, который можно закрыть, и проблема будет решена. Я не думаю, что у этой большой проблемы есть простое решение, потому что и без миграции плохо, и с миграцией тоже, как мы видим, часто не очень хорошо.
Ирина Денисова: Два слова буквально скажу. По-разному устроены системы выхода на пенсию. Во многих странах, когда вы выходите на пенсию, у вас на самом деле проблема устроиться на работу. В России практически нет штрафа за то, что вы работаете после достижения пенсионного возраста, и тот коэффициент замещения пенсией заработной платы, который распространен в России, очень низкий, он на самом деле стимулирует людей работать, пока они в состоянии и пока рынок труда их принимает.
И поэтому проблемы, связанные с тем, что люди вполне в состоянии работать и готовы были работать, а рынок труда их не принимает по какой-то причине, это тоже одна из проблем. То есть не все в том, чтобы стимулировать работать людей как можно лучше. Российские граждане, как правило, работают, пока в состоянии работать. Хотя, мне кажется, мечтают о том, что в какой-то момент можно наконец изменить это. И поэтому принимаются решения, может быть, уходить. Но этот пенсионный возраст, поскольку штрафа нет, играет, условно говоря, роль границы только с точки зрения того, какие еще ресурсы есть, чтобы не выплачивать пенсию как можно дольше. Ну тут надо смотреть на людей, которые уже не в состоянии работать, достигнув этого возраста, а их много.
Ирина Калабихина: Я добавлю тоже пару слов к спичу Ирины Анатольевны про границы, пенсионный возраст и как определять старость.
Исследователи Щербов и Сандерсон придумали оценивать порог возраста, который может считаться пострудоспособным или пенсионным, таким справедливым пенсионным возрастом, индивидуально для каждой страны и основываться на продолжительности жизни в этой стране. То есть надо находить точку возрастную, когда людям в среднем в стране остается прожить 15 лет. И этот возраст и считать справедливым возрастом окончания трудовой деятельности.
Наверное, эти идеи основываются на том, что именно 15 лет — это длительность периода, когда в разных странах комфортно пенсионным системам, социальным системам поддерживать. То есть 30 лет тяжело человеку пенсию выплачивать, а вот 15 лет — вполне приемлемо. Но некая гибкая оценка позволила бы не причесывать все страны под одну гребенку, потому что уже сегодня дифференциация колоссальная и в продолжительности жизни, и в условиях, ведь эти условия имеют большое влияние на всю историю жизни, продолжительности жизни, качества здоровой жизни в разных странах.
Поэтому хоть какое-то приближение к такому индивидуальному с точки зрения стран подходу при оценке справедливого возраста выхода на пенсию может быть сделано через такой подход: мы ищем возраст, когда остается среднему населению прожить 15 лет, и будем считать его границей справедливой. Чтобы не думать о том, что мы повышаем пенсионный возраст, сколько лет в среднем на пенсии проживут при таком уровне позднего выхода на пенсию, сколько проживут в среднем, каков шанс мужчины и женщины в данной стране. Вот это же тоже отвечает на этот вопрос. Во всех странах мы не можем это устанавливать на похожих планках.
Владимир Гимпельсон: Тогда пенсионный возраст у женщин, получается, должен быть выше, чем у мужчин.
Ирина Калабихина: Да, тогда получается.
Филипп Стеркин: Но тогда мы лишимся помощи со стороны бабушек в воспитании детей, и это может повлиять и на решение о рождении детей.
Ирина Калабихина: С одной стороны, при упрощенном взгляде получается, что у женщин должен быть позже пенсионный возраст. Но сегодня очень популярными стали обследования использования суточного времени населения, то есть разные бюджеты времени, как мы их называем. Они делаются на очень хорошем методическом уровне нашим Росстатом.
И что мы видим в России и в других странах? Эти обследования могут фиксировать параллельную деятельность, и мы видим, что длина суток, если мы учтем не только виды деятельности основные, которые отмечают люди, но и параллельные, которые люди совершают, например учат с ребенком стихотворение и параллельно готовят суп или что-то в этом духе, то получается, что продолжительность суток у всех длиннее, чем 24 часа, но у женщин она длиннее процентов на 40 этого прироста.
Мы посчитали на кафедре, у нас получилось, что 25% мы добавляем через сателлитные счета в ВВП, если мы учтем такой труд мужчин и женщин, всех вообще в российском обществе. Труд, который мы исполняем по ведению домашнего хозяйства, по уходу за детьми, пожилыми и так далее. Вот если мы включим соображения вот этого избыточного труда и социальной справедливости, то, может быть, это будет аргументом дополнительным корректировки справедливых пенсий. Ну такая идея.
Филипп Стеркин: Очень интересный аргумент. Не думаю, правда, что его как-то активно используют те, кто определяет пенсионный возраст, но это интересно.
И совсем в завершение, знаете, я предлагаю в формате блица. У меня завершающий вопрос ко всем. Если был бы один инструмент смягчения демографических проблем для экономики, смягчения негативного влияния демографии на экономику, а мы планируем лет на 10, то какой бы инструмент вы выбрали?
Ирина Калабихина: Это архисложный вопрос, но я предлагаю еще подумать вот в каком контексте. Старение не будет вечным. Этот феномен, который тяжелым грузом ложится на плечи современных молодых поколений и грядущих. Но ведь этот феномен старения населения связан в значительной степени с теми кардинальными изменениями, которые происходили в обществах, связан с резкими падениями рождаемости, революционным увеличением продолжительности жизни и так далее. Это не происходит постоянно, не происходит вечно.
Можно предположить, что через несколько десятилетий эта проблема станет ослабевать, когда мы выравниваем возрастную пирамиду, и что с этим делать. Но ближайшие пару десятилетий это может быть действительно серьезным бременем на работающем поколении, на наших детях— по отношению, так сказать, моего поколения.
А что делать? Конечно, нужно комплексно подходить к решению любой задачи, потому что никогда один рецепт не даст ничего. Но если вы ставите в такие узкие рамки вопрос — сделать все...
Филипп Стеркин: Да, очень по-дилетантски…
Ирина Калабихина: Все-таки сделать выбор — это очень мучительно, потому что хочется там раз-два-три-четыре-пять, увеличение общей производительности, с автоматизацией, здоровая жизнь, то система здравоохранения и рынок труда, все резервы от женщин, которые украли…
Филипп Стеркин: Ну мы говорим про реальную экономику.
Ирина Калабихина: Но в реальной экономике тоже надо комплексно подходить. Если смотреть на всю эту цепочку и думать не только о коротком периоде времени, то есть такой длительный взгляд на всю эту историю… Что бы я выбрала из всего этого списка? Образование, система образования, программы образовательные, которые позволят резко увеличить человеческий капитал грядущих молодых поколений, чтобы они смогли выдержать этот удар, и их вклад в экономику может быть другим совершенно если мы сможем всеми способами поднять качество и уровень образования.
Конечно, это должно быть обязательно в связке с мерами, которые будут удерживать эту суперобразованное население в нашей экономике. То есть нужно предоставлять такие условия, чтобы люди отдавали плоды полученного образования. Государство должно поддерживать внутри страны образование и людей, которые получают образование в лучших местах во всем мире. И создавать стимулы, чтобы они вернулись и отдали эти плоды в российскую экономику. Мне кажется, из всего списка, о котором мы сегодня говорим, это самое важное.
Филипп Стеркин: Владимир Ефимович, вы тоже говорили про человеческий капитал, тогда добавьте…
Влаимир Гимпельсон: Я совершенно согласен, что образование. Потому что образование формирует человеческий капитал, от этого зависит технический прогресс, от этого зависит производительность труда, от этого зависит образ жизни людей, потому что образованные люди гораздо лучше адаптируются к шокам, они более адаптивны на рынке труда, имеют более здоровый образ жизни и так далее. Поэтому — образование, еще раз образование. Конечно, здесь возникает вопрос, каким образование должно быть, но это уже, наверное, выходит за рамки нашего сегодняшнего разговора.
Филипп Стеркин: У нас два голоса за образование. Я думаю, вы, конечно, присоединитесь тоже к этому…
Ирина Денисова: Я думаю про Россию и про то, что изменение относительных цен потенциально является вызовом и возможностью для новых технологий. Хотелось бы пожелать те меры, которые будут способствовать этому, но понимая, что мы здесь довольно сильно ограничены создавшимися условиями, я бы сказала: давайте помогать молодым семьям, в частности стимулируя бесплатное, разнообразное и интересное дошкольное образование.
Вот дошкольное образование — это те вложения, которые помогут нам очень сильно. Известно, что как раз в самых юных возрастах закладываются те способности и таланты, которые потом развиваются, дают отдачу.
Я за то, чтобы помогать семьям, чтобы обеспечить разнообразное, не обязательно государственное образование. Государство должно быть одним из участников, может быть, регулятором, но осторожным регулятором, позволяющим соблюдать базовые нормы, при этом позволяя разнообразие, эксперименты, которые затем дадут отдачу.
Филипп Стеркин: Поскольку три голоса за образование, тогда уж позволю от себя добавить. Я бы говорил про гендерную экономику, чтобы тот трейд-офф, о котором неоднократно говорилось, был меньше, чтобы активнее вовлекать в экономику женщин, чтобы это не было каким-то жестким выбором.
Ирина Калабихина: Дошкольное образование нам это и обеспечит.
Филипп Стеркин: Согласен с вами. Спасибо вам большое за то, что приняли участие в дискуссии.


