«Произошел разрыв поколений»

28 октября в России отмечали День бабушек и дедушек. “Ъ” рассказывает, как складывались отношения между поколениями всего лет 100–200 назад.

В конце XVIII — начале XIX века бабушки в цепочке семейной иерархии занимали почетное главное место, что внукам внушалось с детства: младшее поколение отправлялось к ним с визитами, во время которых должно было держать себя чинно, по-взрослому.

«Для первой половины XIX века бабушка — самый главный человек в семье»,— говорит доктор исторических наук, заведующая кафедрой истории России ЛГУ им. А. С. Пушкина Валентина Веременко.

Мемуарист Дмитрий Благово для книги «Рассказы бабушки…», изданной в 1885 году, записал воспоминания своей бабушки Елизаветы Яньковой о ее бабушке — княгине Анне Щербатовой. Щербатова жила в собственном имении в Калужской губернии. Она носила черное, как вдова, с внуками держала себя степенно. «Бабушка вставала рано и кушала в полдень; ну, стало быть, и мы должны были вставать еще раньше, чтобы быть уже наготове, когда бабушка выйдет. Потом до обеда сидим, бывало, в гостиной перед нею навытяжку, молчим, ждем, что бабушка спросит у нас что-нибудь; когда спрашивает, встанешь и ответишь стоя и ждешь, чтоб она сказала опять: "Ну, садись". Это значит, что она больше с тобой разговаривать не будет»,— вспоминала госпожа Янькова.

В 1800-х Елизавета Янькова приятельствовала с московской семьей Пушкиных, уточняя, что «домом заведовала больше старуха Ганнибал, очень умная, дельная и рассудительная женщина». Мария Алексеевна и дом умела вести, и за внуками смотрела: «принимала к ним мамзелей и учителей и сама учила». Именно бабушка Ганнибал научила Александра Пушкина русскому языку, хотя сокрушалась: «Не знаю, матушка, что выйдет из моего старшего внука: мальчик умен и охотник до книжек, а учится плохо, редко когда урок свой сдаст порядком».

«Бабушка была первенствующим лицом в доме: она заведовала всем хозяйством, внутренним и внешним»,— рассказывал в «Записках человека» историк русской литературы и педагог Алексей Галахов.

Частые роды, большое хозяйство, а также сложные отношения с, как правило, нелюбимым мужем ожесточали женщин. Или ломали.

Когда в 1810-х мать дворянки Татьяны Пассек впервые привезла маленькую дочь свекрови, та приняла родственниц прохладно. «Несмотря на ласки и угощение, строгая система всего дома, барственная важность бабушки, окружавшая ее рабская почтительность и всеобщая стесненность безотчетно мною чувствовались; мне было вольнее в комнате у слепого деда. Сверх всего мне казалось, что нас не так любят, как надобно»,— рассказывала Пассек. Она признавалась: «Я боялась бабушки — ее строгости и надменности». Внучка завидовала бабушкиной собачке,— той доставалось больше тепла.

Не только высокородные бабушки, но и дедушки могли донимать внуков чопорностью. Князь Евгений Трубецкой вспоминал 1860-е: «В раннем моем детстве, когда еще жив был мой дедушка князь Петр Иванович Трубецкой, он занимал большой дом, а мы с родителями ютились во флигеле. <…> Мы обедали у дедушки в определенный день, всего раз в неделю, и побаивались этого дня, потому что для нас, детей, этот обед… был слишком стильным. Дедушка был хотя и добрый, но вспыльчивый, любил "манеры" и порой покрикивал"». Старый Трубецкой то раздражался на целование руки, называя это «лакейской манерой», то обижался — «зачем дети ее не целуют».

Но бывало и иначе. Мемуарист Николай Врангель появился на свет в 1847-м в дворянской семье. Мать рано умерла, отец, николаевский офицер, человек резких реакций, отпрысками, естественно, не занимался. А вот поездка «к деду» была для маленького Николая и его сестры праздником. Врангель писал: «Там нас тоже портили, беспрекословно исполняя все наши фантазии и прихоти. Удивительное воспитание давали тогда детям; для одних они были бременем, для других — игрушками, для третьих — кумирами, но людьми их никто не признавал».

Философ Сергей Трубецкой, родившийся в 1890-м, запомнил деда по отцовской линии: «Дедушка Трубецкой (имеется в виду князь Николай Иванович, двоюродный прадед мемуариста.—“Ъ”) довольно мало обращал внимания на детей. В самом раннем возрасте <…> он сажал меня на колено и заставлял подскакивать. Потом он открывал о мой нос крышку своего золотого брегета, который тихо звонил... Когда дети немного подрастали, Дедушка Трубецкой по-видимому уже не знал, что с ними делать: он ласково здоровался и прощался, когда мы к нему подходили, но не общался с нами...». «Дедушка Трубецкой» был кавалером ордена Белого орла, о котором страстно мечтал маленький Сережа.

Анна Керн, которой Александр Пушкин посвятил «Я помню чудное мгновение», у бабушки и дедушки Вульфов прожила до трех лет и ценила не только то, что дед «смотрел... с любовью», но и «не сделал никакого наставления». Это был настоящий подарок для ребенка, привыкшего к назиданиям старших.

«Именно "нетипичное" для взрослых обращение дедушек с внучками и, вместе с тем, как раз такое, которого интуитивно они ожидали, как хотели бы, чтобы к ним относились все вообще представители старшего поколения, цепко фиксировалось детским сознанием. Не бесконечных "наставлений", "требований" и строгости, а снисхождения, терпения и любви, на самом деле, непроизвольно ждут от взрослых дети в самые разные эпохи»,— пишет историк Анна Белова в монографии «Четыре возраста женщины. Повседневная жизнь русской провинциальной дворянки XVIII — середины XIX в.».

«Дедушки очень редко занимались внуками, потому что отцы редко занимались детьми, пока те не входили в возраст, когда их пора было отдавать учить»,— объясняет доктор исторических наук Вера Бокова. Да деду и лезть было несподручно, поскольку он нередко был под каблуком у бабушки. «Дедушка даже не жил в главном корпусе, а занимал небольшую комнату, вроде светлого чуланчика, на конце задних сеней. Он как бы находился в домашней опале, причины которой я долго не знал, но потом мне открыли за великую тайну, что дедушка подвержен слабости — по временам запивает, почему и не показывается в люди. Нас редко водили к нему, но, когда приведут, бывало, он ласково принимал своих внуков и никогда не отпускал их от себя, не наделив яблоками»,— вспоминал детство в начале XIX века Алексей Галахов.

Финансы и власть — мощные ресурсы управления. И состоятельные бабушки с дедушками умело использовали денежную тему, чтобы манипулировать потенциальными наследниками.

Бабушка Анны Керн по линии отца — Агафоклея Полторацкая имела сотни душ, фабрики и заводы, помимо бестолкового в делах сына, с которым держала себя холодно. Внучку госпожа Полторацкая привечала, беспрестанно давая ей «горстями скомканные ассигнации». «Я этими подарками несколько возмущалась и все относила маменьке. Мне стыдно было принимать деньги, как будто я была нищая. Раз она спросила у меня, что я хочу: куклу или деревню? Из гордости я попросила куклу и отказалась от деревни. Она, разумеется, дала бы мне деревню; но едва ли бы эта деревня осталась у меня, ее точно так же бы взяли у меня, как и все, что я когда-нибудь имела»,— вспоминала счастливое детство и широкую натуру бабушки Анна Керн.

Валентина Веременко объясняет: «Дворяне понимали, что зависимы от матери, а, вступив в брак, стали воздействовать на старших женщин через собственных детей. Бабушка выбирала любимчиков, которым потакала, что делало их деспотами».

Не могла надышаться на внука Мишеньку Елизавета Арсеньева — самая известная бабушка русской литературы. Поэт Михаил Лермонтов родился в 1814 году, в раннем детстве потерял мать, отец оставил его на попечении бабушки — женщины властной, но внука обожавшей. Как пишет биограф Лермонтова Петр Шугаев в очерке «Из колыбели замечательных людей», «заботливость о Мишеньке доходила до невероятия». Каждое его слово было законом. Елизавета Алексеевна устроила внуку потешный полк из дворовых, подарила лося и оленя, который калечил крепостных. Забота госпожи Арсеньевой простиралась и на самые интимные сферы жизни внука. «Когда Мишенька стал подрастать и приближаться к юношескому возрасту, то бабушка стала держать в доме горничных, особенно молоденьких и красивых, чтобы Мишеньке не было скучно. Иногда некоторые из них были в интересном положении, и тогда бабушка, узнав об этом, спешила выдавать их замуж за своих же крепостных крестьян по ее выбору»,— писал Шугаев.

«В течение второй половины XIX века положение бабушки в семье начинает меняться,— отмечает Валентина Веременко.— Во-первых, все больше дворянских семей начинают беднеть, соответственно, могущественных бабушек тает. Во-вторых, формируется "ответственное родительство", подразумевающее, что мать должна сама заниматься своими детьми. И эти прогрессивные матери, читая книги по педагогике, стали понимать, что новые методы противоречат тому, что характерно для старшего поколения. Родители стали стараться ограждать своих детей от бабушек, дабы те их неправильно не воспитали. Потеряли финансовый рычаг, бабушкам пришлось прислушиваться к родителям, чтобы общаться с внуками. Бабушки начинают восприниматься родителями бедными и глупыми, а значит, не стоит с ними считаться. В семьях интеллигенции, как и у дворян, отношения стариков и внуков были связаны с материальным и духовным капиталом старшего поколения. Если женщина интеллектуально была авторитетом для своих детей, то это уважение к бабушке передавалось и внукам, а родители не препятствовали общению».

Бабушки и дедушки второй половины XIX века, с одной стороны, оставались людьми своего времени, уважая роль старших в семье, с другой — учились смотреть на детей как на равных, которых стоит уважать, а не только баловать или учить жизни. Нередко именно старшие родственники становились для внуков главными учителями человеческих отношений и наперсниками в сердечных делах.

Очень тепло отзывался о «бабушке Кавос» художник Александр Бенуа, вспоминая вторую жену своего деда Альберта Катариновича — Ксению Ивановну. У него был повод для личной благодарности. Ксения Ивановна, с годами ставшая дамой резкой, проявила деликатность, узнав, что «Шура стал ухаживать за Атей Кинд — за сестрой той самой Марии Карловны, "с которой только что разошелся его брат Альберт"». «Бабушка Кавос» повторяла: «Пусть делают, что хотят, и вы увидите, что они найдут друг в друге счастье» — и не ошиблась.

Князю Сергею Евгеньевичу Трубецкому в конце 1890-х важный житейский урок преподал дед — князь Александр Щербатов. Он показал, что порядочный человек должен уметь признавать свою неправоту, относиться к ребенку с уважением. Сергею было лет девять, когда его дед приобрел фонограф — вещь дорогую и редкую. Господин Щербатов упрекнул мальчика за самовольное пользование фонографом, тот объяснил, что сделал это с разрешения матери. Дед не поверил, это оскорбило внука, решившего, что отныне отношения с дедушкой «будут исключительно формальными».

Дед понял свою ошибку и публично извинился перед внуком. Урок мальчик запомнил на всю жизнь.

Наглядные примеры дружбы стариков с внуками можно найти в мемуарах интеллигенции конца XIX века. Ботаник Андрей Бекетов, с 1876 по 1883 год занимавший пост ректора Петербургского университета, приходился дедом поэту Александру Блоку, который писал: «Мы часами бродили с ним по лугам, болотам и дебрям; иногда делали десятки верст, заблудившись в лесу; выкапывали с корнями травы и злаки для ботанической коллекции».

Дружескими сложились отношения с бабушкой у поэта Сергея Соловьева, внука известного историка Сергея Соловьева, дальнего родственника Блока. Бабушка Соловьева, писательница Александра Коваленская, к внуку относилась нежно, сочиняла сказки, читала на ночь. Внук называл ее дом детским раем, часто к ней бегал, делился переживаниями. Александра Григорьевна жила в доме дочери с внуком, пока его родители путешествовали, именно ей мальчик жаловался на ссоры матери с прислугой. Как объясняет Вера Бокова, в конце XIX века в семьях интеллигенции бабушки нередко принимали на себя функции няни, которые раньше выполняли крепостные: утешали, выслушивали тайны, читали сказки.

«Родители Дедушки (князя Александра Щербатова,— “Ъ”), как все тогдашнее поколение, свободнее говорили по-французски, чем по-русски, но большинство поколения моего дедушки, и в том числе он сам, уже лучше говорили по-русски, чем по-французски Однако, по традиции Дедушка обычно говорил со своими детьми по-французски, а писать ему иначе чем по-французски его дети не смели, хотя это и затрудняло обе стороны. Для нас, внуков, в этом отношении было сделано большое послабление: мы писали Дедушке по-русски и, кроме того, говорили ему "ты", в то время как его собственные дети (наши родители, дяди и тети) говорили ему "Вы". Разумеется, оба деда, Трубецкой и Щербатов, тоже говорили своим родителям "Вы"; тогда дети "тыкать" родителей, конечно, не смели и помыслить»,— вспоминает Сергей Трубецкой.

«Если в начале XIX века дом бабушки — центр семьи, к ней собирались на все праздники, в случае болезни навещали, то во второй половине XIX дряхлая бабушка жила с молодыми на правах приживалки или в имении, а ухаживала за ней нанятая служанка или бедная родственница,— говорит Валентина Веременко.— Произошел разрыв поколений. Для традиционного общества диктатура — норма жизни: старшее поколение правит, младшее принимает. Но за это старшие знают, что, когда они станут дряхлыми, о них будут заботиться. Забота о старших — элемент традиционного общества.

Подобную драму проиллюстрировал мемуарист Георгий Римский-Корсаков в книге «Силуэты минувшего», рассказывая о старой матери своего бывшего отчима — Вере Голицыной: «Семья была большая. Масса детей-подростков. Времена были тяжелые. Вера Федоровна была "лишняя" в доме. Рассказывали, что когда она болела, то к ней днями никто не заходил, и когда как-то зашел, то Вера Федоровна лежала на полу мертвой. Впрочем, она всегда чувствовала себя у родных детей лишней, имея с ними очень мало общих интересов».

«На протяжении XIX века старики в крестьянской семье продолжали выполнять хозяйственные функции, по возможности стараясь соблюдать традиционное разделение работ на мужские и женские. Отношение к ним зависело как от их работоспособности, так и от благосостояния и типа крестьянской семьи: бОльшим почетом пользовались богатые старики в неразделенной семье»,— пишет историк Владимир Безгин в книге «Повседневный мир русской крестьянки периода поздней империи». «"Старуха" — старая баба лет семидесяти с хвостиком <…>. Старуха печет хлебы и готовит кушанье для застольной, смотрит за свиньями, утками и курами, которые все состоят под ее командой, ухаживает за больным скотом <…> Старуха вечно возится и, кажется, даже ночью не спит. Жалостлива она до крайности и любит всякую скотину донельзя. <…> Знает старуха, что нужно каждой птице, каждой скотине, до тонкости. Лечит она скот превосходно. Заболеет скотина — сейчас ее к старухе»,— вспоминал смоленский помещик Александр Энгельгардт в публицистических «Письмах из деревни», опубликованных с 1872 по 1887 год.

Как говорит Вера Бокова, в деревне бабушка — носитель коллективной памяти, традиций. Пренебрегать патриархальными принципами в крестьянской среде стали только во второй половине XIX века.

Раскол традиционной семьи и расшатывание патриархальных порядков коснулись и крестьян, но позже, чем горожан.

Статус большухи, то есть старшей женщины в семье, был высок, но при условии, что она обладает физическим здоровьем и твердым характером. Положение стариков определялось экономическими соображениями: у привилегированных сословий — это деньги и связи, у крестьян — возможность работать наравне со всеми. Именно старухи в страду оставались дома: стряпали, присматривали за малышами. Историк Зинара Мухина в книге «Русская крестьянка в пореформенный период (вторая половина XIX — начало XX века)» приводит пример жестокого обращения со стариками в 1899-м: «Старик, отец трех сыновей, уехал в Сибирь, там поселился и ждал приезда старухи с детьми. Старший сын в пьяном виде исколотил в кровь мать, умную и добрую старуху, пришлось соседям отбивать ее». Но жаловаться на родственника она никуда не пошла. Мухина пишет: старики и старухи нередко подвергались насмешкам, особенно среди молодежи.

Если старик или старуха долго болели, они лишались ухода, лежа в грязных лохмотьях без воды и еды, на это смотрели равнодушно, поскольку считалось, что долго живущие люди «заедают чужой век». Зинара Мухина пишет: «Со смертью старых людей семья не ощущала никакого урона, а, напротив, освобождалась от обузы. Когда заболевала старуха-мать, можно было услышать: "Ей только и дело, что лежать, а тут горб мокрый от работы, тоже не хуже бы ее съел получше, да нечего". Если родной сын или дочь еще стеснялись высказывать свои чувства вслух, невестки не скрывали чувства досады и злобы, когда старики и старухи долго болели, и чувства радости, когда видели приближение конца». Примеры, когда дети обрекали стариков на гибель, выгоняли нищенствовать или бросали в сарай, чтобы не слышать стонов, объясняют, почему в деревне боялись не смерти, а длительной болезни. «Такое отношение, полностью лишенное гуманности и милосердия, нельзя объяснить лишь врожденным жестокосердием. Причину следует искать в бедности и беспросветной нужде, притупляющей элементарные человеческие чувства»,— подводит черту Зинара Мухина.