«Он напивается как гимназист»

Что пили

«Водка, то есть винный спирт, появилась в России поздно, в XV веке, и сначала употреблялась как лекарство… Но крайне быстро она завоевала прочные позиции в России. С XVIII века и до 1917 года винокурение было монополией дворянства. Торговля водкой то бралась в монополию государством, то отдавалась на откуп с торгов… Слово "водка" стало преобладать лишь во второй половине XIX века: долго говорили "хлебное вино", так как его курили из зерна, до начала XIX века только из ржи, затем все большее место в винокурении стала занимать пшеница, а в конце XIX века стали курить часть спирта из картофеля или сахарной свеклы. Хлебная водка, особенно ржаная, отличается мягкостью... а пьяный — добродушием и весельем, разговорчивостью, хотя и назойливой. Картофельная или свекольная водка имеет резкий неприятный вкус, а пьяный — мрачен и агрессивен»,— пишет историк Леонид Беловинский в книге «Жизнь русского обывателя. На шумных улицах градских».

Коньяк и арманьяк, романею, венгерское и фряжское (итальянское), не различая сортов, социальные верхи употребляли еще в XVI–XVII веках. Со временем, распробовав, научились ценить вкус крепких импортных напитков.

Виноградные вина в России были привозные и собственные. После Отечественной войны 1812 года в Россию, по данным Беловинского, ввозилось шампанское — «Клико», «Аи», «Нюи», «Редерер». Винодел князь Лев Голицын стремился приучить сограждан к отечественному вину. Он организовал в своем крымском имении выделку первоклассного русского шампанского, которое в 1900 году получило гран-при во Франции.

Феликс Юсупов ядовито вспоминал: «Князь Лев Голицын… вечно пьян, ищет повода побуянить. Мало ему пить в одиночку, спаивает все свое окруженье винами собственных винокурен. Приезжал всегда с ящиками шампанского».

С XVIII века в России получила известность мадера, уверяют историки Игорь Курукин и Елена Никулина в книге «Повседневная жизнь русского кабака от Ивана Грозного до Бориса Ельцина». Когда Екатерине под старость врачи порекомендовали пить вино, она стала выпивать в день по рюмке мадеры.

Императоры

Начнем с того, кого любят описывать тружеником, любителем взмахнуть топором — да сработать окно в Европу. Отдыхать Петр I тоже умел. Василий Ключевский в «Исторических портретах» рассказывает про императорские вечеринки в Летнем саду, куда Петр приглашал высшее общество и потчевал гостей за простыми столиками: «Его хлебосольство порой становилось хуже демьяновой ухи. Привыкнув к простой водке, он требовал, чтобы ее пили и гости, не исключая дам. Бывало, ужас пронимал участников и участниц торжества, когда в саду появлялись гвардейцы с ушатами сивухи, запах которой широко разносился по аллеям, причем часовым приказывалось никого не выпускать из сада. Особо назначенные для того майоры гвардии обязаны были потчевать всех за здоровье царя, и счастливым считал себя тот, кому удавалось какими-либо путями ускользнуть из сада».

«Также Петр учредил кубок большого (до трех литров водки) и кубок малого орла (до полутора),— объясняет Сергей Сафронов, доцент кафедры исторических наук России СФУ.— Им поили опоздавших или не явившихся на ассамблеи. Позднее этот обычай трансформировался в ныне широко известную "штрафную рюмку" для опоздавших на застолье. Пришедшим на ассамблеи вовремя, впрочем, тоже было непросто. Голштинский дворянин Фридрих Вильгельм Берхгольц вспоминал, как русский царь насильно заставлял гостей пить принесенную в больших чашах сивуху».

Кутежи затягивались на несколько дней: глава государства периодически удалялся поспать, запрещая при этом гостям расходиться.

Кто как не Петр мог придумать и кощунственный «сумасброднейший, всешутейший и всепьянейший собор» с дикими оргиями. При этом ввел в оборот медаль «За пьянство».

Племянница Петра Анна Иоанновна пьянства не одобряла, может быть, потому, что ее 18-летний муж герцог Фридрих Вильгельм скончался вскоре после их свадьбы от последствий «невоздержания». Однако ее придворные не сдерживали себя, а неумеренные возлияния приравнивались к доказательству политической благонадежности.

Император Николай I не пил вина даже на официальных приемах, устраиваемых в его честь. Во время зарубежных поездок на приемах спиртное он просил заменять стаканом воды. Его сын Александр II был более взыскателен — предпочитал французские вина.

Дворяне, купечество

«У дворян пьянство воспринимали не пороком, а веселым времяпрепровождением. Офицеры (особенно гусары) считали пьянство доблестью»,— объясняет Сергей Сафронов.

Сугубо светским и гламурным считалось «аристократическое пьянство», о котором Александр Пушкин сообщал в письмах Петру Вяземскому. «Брат Лев у меня на руках; от отца ему денег на девок да на шампанское не будет»,— сообщал он в 1825-м из Михайловского. «Жуковский со смехом говорил, что говорят, будто бы ты пьяный был у девок»,— писал поэт зимой 1829 года.

Весьма знамениты в Петербурге в начале XIX века были русские завтраки поэта Кондратия Рылеева. Они обычно устраивались часа в два-три дня, в меню входили графин водки, квашеная капуста и ржаной хлеб. Как говорил сам Рылеев, «русским надо русскую пищу».

«Учение, маршировка, военный балет, визиты, танцы, карты, пьянство»,— так характеризует быт и нравы гвардейской преображенской знати композитор Николай Компанейский.

В 1912 году дворянин Георгий Алексеевич Римский-Корсаков, разочаровавшись в юридических науках, поступил вольноопределяющимся в лейб-гвардии конную артиллерию. О военном быте рассказал в мемуарах. Поручик Дмитрий Перфильев помимо прочего учил своих подопечных пить вино. «Он показал нам, что нельзя пить глотками, а надо вливать вино в горло»,— вспоминал Георгий Римский-Корсаков, признаваясь, что так и не освоил подобный метод винопития. Опытный Перфильев объяснял, как пить не пьянея, то есть уметь прочищать желудок, засовывая два пальца в рот. «Не ждите, когда вас потянет в уборную, а идите туда заранее»,— советовал Перфильев, напоминая, что «перед большим пьянством бывает полезно выпить рюмку постного масла». И третье правило Перфильева: несмотря на выпитое, утром надлежит быть вовремя на уборке коней. По мысли Перфильева, воинский дух и чувство долго проверяются вином, однако сам после попойки был бледен и выбегал на воздух.

Не отставал от гвардии и флот, который, по словам Римского-Корсакова, «трудно было удивить уменьем пить». Это считалось традицией. Римский-Корсаков вспоминал дворцового коменданта князя Михаила Путятина, который употреблял только водку, но гостям подавал вино. Жена его очень страдала, придумывала, как проучить супруга и его алкозависимого гостя. Госпожа Путятина поставила им бутыль водки (два с половиной литра) и в насмешку — один огурец. Другой закуски в доме не оказалось. Мужчины маневр поняли: огурец не тронули, а бутыль опорожнили.

Как пишет историк Ирина Такала в книге «Веселие Руси»: история алкогольной проблемы в России», термин «алкоголизм», введенный в 1849 году шведским врачом Магнусом Гуссом, в России вошел в употребление во второй половине XIX века.

Хронический алкоголизм стал причиной смерти в 42 года композитора Модеста Мусоргского. Сам он свои запои деликатно называл «нервной лихорадкой», а его брат Филарет говорил прямо о белой горячке.

«В годы "Великих реформ" Александра II наиболее значительные изменения произошли в среде дворянства,— пишет доктор исторических наук, заведующая кафедрой истории России ЛГУ им. А. С. Пушкина Валентина Веременко в статье «Российская семья второй половины XIX — начала ХХ в.: этапы модернизации»: «Ведь для значительной его части выкупная операция обернулась полным разорением. Существенный ущерб был нанесен помещичьему хозяйству также и в годы мирового аграрного кризиса, затронувшего Россию в 80–90-е гг. XIX в. Эти экономические явления серьезно отразились на жизни дворянской семьи… Стремление отрешиться от нахлынувших новых и обострившихся старых проблем приводило к широкому распространению среди мужчин пьянства».

Существовало пьянство и среди дворянок, правда, значительно меньше, чем среди мужчин: женский алкоголизм был постыдной темой. «Это явление называли "комнатным пьянством", так как его тщательно скрывали. Причин было несколько: пьянство родителей или одного из них; изоляция и скука; несчастливое супружество; в любой дворянской усадьбе были большие запасы алкоголя; романтизация болезненности и чахоточного вида; самолечение с помощью различных лекарственных настоек на спирту»,— говорит Сергей Сафронов.

А вот жена московского купца Алексея Клушина в пьяном виде совершила непотребство, после того как ее муж взял в дом свою престарелую мать. Разъярившись на супруга, «лютая жена от злобного сердца прославляла мою мать еретницею, а себя считая от нее испорченною. Обыкновенно в пьяном виде была кликухою».

На свадебных и поминальных московских обедах во второй половине XIX века, вспоминал мемуарист Николай Розанов, «обыкновенно отводили особую комнату для дамского буфета». Там дамы выпивали «и рябиновой, и английской горькой, и даже смирновской очищенной». Некоторые из них «нализывались», потому за стол шли нетвердыми ногами.

Мещане, интеллигенция

Князь Петр Вяземский в «Старой записной книжке» 1825 года писал: «Денис Давыдов уверял, что, когда Растопчин представлял Карамзина Платову, атаман, подливая в чашку свою значительную долю рома, сказал: "Очень рад познакомиться; я всегда любил сочинителей, потому что они все — пьяницы"».

Не проходило «страдание» и у рефлексирующего алкоголика — мемуариста Николая Свешникова, выходца из мещан. Его история — национальная драма и хроника разложения. Что примечательно, узел трагедии завязался в детстве и связан с утратой матери–хозяйки. Когда умерла его мать, отец запил. В 1850-х Николай ушел из Углича на заработки в Петербург, где служил в лавках, перемежая труд с воровством и пьянством и ночуя абы где. В «Воспоминаниях пропащего человека» Свешников писал: «С детства я был рьяным патриотом, любил все русское — старые русские обычаи, русскую одежду, русские кушанья, а потому предпочитал и пить русскую водку; любимым моим напитком была березовка (водка, настоянная на березовых почках.— “Ъ”), к которой я скоро пристрастится выпивать ежедневно по нескольку стаканчиков». Свешников нищенствовал, воровал, торговал книгами, сидел в тюрьме — и пил. Его судьба — история русского алкоголика, оторвавшегося от корней.

«Пьянство соединяло всех, пьянством щеголяли и гордились»,— писал мемуарист Евгений Феоктистов. «Литератор Аполлон Григорьев. Отравляет водкой источник будущей силы, нищета и нравственное состояние нового поколения», — это о нем уже Федор Достоевский. Поэт прожил 42 года. Григорьев был человеком трудной судьбы как сын дворянина и крепостной, с детства тянулся к низам. В отчем доме царил «полнейший разгул всякого блуда, пьянства и безобразия». В конце 1850 года он познакомился с молодым Александром Островским и его компанией — веселой молодежью кабаков. «Тут были и провинциальные актеры, и купцы, и мелкие чиновники с распухшими физиономиями — и весь этот мелкий сброд, купно с литераторами, предавался колоссальному, чудовищному пьянству».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Художник Константин Коровин восхищался гением своего учителя Алексея Саврасова, называя его полотно «Грачи прилетели» «святой молитвой». Как-то в 1880-е Коровин встретил уже опустившегося учителя на улице, пошел с ним в трактир. У Саврасова дрожали пальцы, а глаза напоминали пуговицы. Он бормотал: «Болен я… Пойми, я полюбил, полюбил горе... Пойми — полюбил унижение...» Опустившийся Саврасов ютился в ночлежках, пил чистый спирт — водка уже «не удовлетворяла».

Весной 1881 года 21-летний Антон Чехов строго выговаривал старшему брату Александру за пьянство: «"Быть пьяным" не значит иметь право срать другому на голову». Антон Павлович намучился с алкоголизмом братьев Александра и Николая. Оба были талантливы и страдали запоями. Публицист Николай Лейкин советовал лечить от алкоголизма молоком. Не помогло.

Не победил зависимость от алкоголя и известный писатель Леонид Андреев. В дневнике он рефлексировал о конфликте с возлюбленной — Зинаидой Сибилевой. «Пьяная безобразная жизнь в Орле отразилась на душевном состоянии… Здесь в Петербурге начались неприятности с 3.— и я в конце концов в субботу на масляной совершил попытку на самоубийство. В оправдание неудачи приведу то, что совершил я ее пьяный до бессознательности»,— писал он на Пасху 5 апреля 1892 года, будучи студентом юридического факультета. «Его жестоко мучил наследственный алкоголизм; болезнь проявлялась сравнительно редко, но почти всегда в формах очень тяжелых. Он боролся с нею, борьба стоила ему огромных усилий»,— писал об Андрееве Горький.

Поэт Константин Бальмонт был человеком деликатным, а вот алкоголь его изрядно менял. Мемуарист Борис Садовской вспоминал: «Как-то Бальмонт в Москве явился пьяный в гости. Долго смотрел он на одну молодую даму, наконец с невыразимым презрением спросил: "Вы законная жена?" Муж дамы, силач гигантского роста, ответил басом: "Законнейшая!" Бальмонт подскочил и ударил супруга в подбородок: выше достать он не мог». Вторая жена Бальмонта Екатерина Андреева-Бальмонт страдала от «отпадений» мужа — так деликатно в семье называли его нетрезвое состояние.

Нетрезвый Бальмонт становился необычайно энергичен и напоминал безумца. Он в такие моменты перелезал через заборы, лез на рельсы перед самым паровозом, переходил улицы при самом большом движении экипажей.

Александр Блок писал в дневнике 1912 года: «Придется сегодня где-нибудь есть, что, увы, сопровождается у меня пьянством». Мемуарист Николай Чуковский встретил поэта в 1918-м. «Это был совершенно новый Блок… Он весь обрюзг, лицо его стало желтым, широким, неподвижным»,— писал Чуковский в мемуарах «О том, что видел».

Художник Сергей Судейкин пьяных не терпел, потому ругал Ивана Билибина, который во хмелю лез целоваться. «Он напивается как гимназист, ведет себя нахально глупо, и все должны это терпеть и еще находить его безобидно милым. Я возмущен и оскорблен за художника, за "Мир искусства", за друга», — записывала филиппики мужа Вера Судейкина в дневнике 1918 года.

Пили и поповичи, и священники. Историк и правовед Борис Чичерин в 1840-е учился в Императорском Московском университете, когда профессор Никита Крылов, запойный алкоголик, оскандалился на всю Москву: в пьяном виде подрался с женой и таскал ее по улице за косу. Краевед Николай Розанов в «Воспоминаниях старого москвича» рассказывал о быте семинаристов в 1870-е, упоминая «утехи Бахуса». Выпивка — самый быстрый способ отвести душу. Так пьянство превращалось в обряд.

Помещики и крепостные

В начале XIX века помещик средней руки Аникита Сербин разъехался с женой и воспитывал сына сам. Сербин приходился внучатым дедом Алексею Галахову, который писал о его браке: «Одни винили деда за его слишком легкое отношение к супружеским обязанностям; другие — его половину за ее пристрастие к крепким напиткам, хотя легко быть может, что она начала искать услады в дарах Вакха с горя или из ревности».

Публицист Николай Чернышевский в «Воспоминаниях…» объяснял, отчего, по рассуждению саратовцев, происходит запой: «Под сердцем у человека заводится особенная глиста, вроде, как бы сказать, змеи, и сосет ему сердце,— но когда он пьет, часть вина попадает в рот змеи; нужно очень долго обливать ее вином, чтобы она опьянела,— наконец, она опьянеет, — и надолго, очень надолго; тогда, разумеется, страдание проходит».

Среди «неблагородных» занятий мордовских помещиков начала XIX века литератор Алексей Галахов в «Записках человека» указывал пьянство. Этому греху был подвержен сосед мемуариста, не брезговавший в гостях «ерофеичем». «Ерофеич» — горькая настойка смеси мяты, аниса, кардамона, зверобоя, тимьяна, майорана, тысячелистника, донника, полыни и померанцевых корочек. По преданию, этим напитком, добавляя туда еще и корень женьшеня, цирюльник Василий Ерофеич, побывавший в составе русской миссии в Пекине и знакомый с тибетской медициной, вылечил графа Алексея Орлова.

Пьянство дворовых, а в пореформенный период — прислуги не было редкостью. Первая в России профессор этнографии Вера Харузина родилась в 1866 году в богатой купеческой семье. В воспоминаниях она упоминала алкоголь как болеутоляющее и антидепрессант. Родственник мемуаристки — «дяденька Сережа» — болел чахоткой, потому, «страдая постоянным ознобом, он стал прибегать к водке и тем губил последние силы». Прачка Устинья, нажившая «ревматизм и невралгические боли», привыкла подогревать себя водкой.

Кормилица брата Александра Бенуа Степанида, переведенная в горничные, вряд ли чем-то хворала, кроме алкоголизма. Потому, отмечая именины на господской кухне, она употребляла спиртное как важный элемент праздничного ритуала и привычного досуга. Юного Бенуа ужасали «гомерические пиры» с шеренгами бутылок пива и водки и исступленными плясками. Он отмечал: «Бесноватее всех плясала именинница», которая норовила поцеловать его в губы, пребывая в «состоянии какого-то оргиастического исступления».

Деревенские

Как пишет историк Зинара Мухина в книге «Семейный быт и повседневность крестьян Курской губернии: традиции и динамика перемен в пореформенной России», из напитков крестьяне к праздникам готовили пиво, меды, квас и брагу, из крепких — употребляли вино, водку. «Считалось хорошим тоном напоить своих гостей допьяна… Одни исследователи отмечают увлечение пьянством, другие подчеркивают воздержанность к вину в простом народе, который считал опьянение "гнусным состоянием", бражничал только в большие праздники»,— отмечает госпожа Мухина.

«К водке приучала мужика и армия. В сухопутных войсках в военное время строевым солдатам отпускалась чарка водки три раза в неделю, нестроевым дважды»,— пишут Курукин и Никулина. Для солдат в начале XVIII века в армии установили винную порцию, которую отменили только накануне Первой мировой, добавляет господин Сафронов.

«Все преступления происходят большею частью от всеобщего разврата народа: развратного поведения и развратной мысли! Первым началом их бывает всегда пьянство и разгульное сообщество людей низкого класса»,— писал дворянин Михаил Дмитриев в мемуарах о своем судейском опыте в 1820–1830-х. Он же отмечал: «По понятию нашего народа, уважить — значит или напоить допьяна, или сбавить цену с продажной вещи: другого значения оно не имеет».

Путешественник маркиз Астольф де Кюстин в путевых заметках о России 1839 года неутомимо ругал русских, однако удивлялся их добродушию в пьяном виде, подмечая нерв национального характера: «Напившись, мужики становятся чувствительными, и вместо того чтобы угощать друг друга тумаками, по обычаю наших пьяниц, они плачут и целуются… Народ топит свою тоску в молчаливом пьянстве, высшие классы — в шумном разгуле. Таким образом, один и тот же порок обнаруживается в разных формах у раба и у господина».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Общественный деятель 1860–1870-х смоленский помещик Александр Энгельгардт в публицистических «Письмах из деревни» писал: «Костик пьяница, но не такой, как бывают в городах пьяницы из фабричных, чиновников, или в деревнях — из помещиков, поповских, дворовых, пьяницы, пропившие ум, совесть и потерявшие образ человеческий. Костик любит выпить, погулять… Вообще нужно заметить, что между мужиками-поселянами отпетые пьяницы весьма редки».

Историк Зинара Мухина в книге «Русская крестьянка в пореформенных период (вторая половина XIX — начало XX века)» пишет, что «пьянство считалось пороком лишь для женщин, и то не всегда и не везде, а для мужчин оно являлось чем-то вроде потребности». Она отмечает: рост отхожих промыслов повлиял на увеличение женского и детского пьянства. Причины — непосильная работа или, наоборот, безделье, неудовлетворенные чувства жены и матери.

Проблемы с алкоголем были и в семье Максима Горького. Его бабушка Акулина Ивановна пила, имел пагубное пристрастие и сын писателя.

В праздник Петра и Павла напились волжские крестьяне, которых в 1870-е на этюдах наблюдал художник Илья Репин. «Я заметил, что некоторые, особенно молодые парни, даже не будучи пьяными, нарочито притворялись такими —до "положения риз". Это, оказывается, поднимало их в общественном мнении деревни; да, во всяком обществе свое общественное мнение: значит, есть на что пить, значит, не дурак, может заработать… Пьяных до такой степени баб мы не встречали. Мужики же с каким-то особым уважением относились к нам, непьющим»,— писал он в мемуарах «Далекое близкое».