Во весь волос

На Бакинском международном фестивале искусств (BIAF; “Ъ” писал о его программе 2 ноября) показали спектакль «Зикра: ночь воспоминаний» хорошо знакомого российской публике выдающегося британского хореографа Акрама Хана. Последнюю гастрольную постановку его знаменитой труппы посмотрела Эсфирь Штейнбок.

Спектакль Акрама Хана вдохновлен идеей мистической связи между прошлым и настоящим. Он оказался первым событием впечатляющей танцевальной части фестивальной афиши, за которым последуют работы израильских хореографов Шарон Эяль и Шахара Биньямини, вечер Английского национального балета с работами Уильяма Форсайта и Кристал Пайт, а также LAC Жан-Кристофа Майо в исполнении Балета Монте-Карло (бакинской публике можно позавидовать). К постановке Акрама Хана тем не менее приковано особое внимание зрителей всего мира — это заключительная гастрольная работа его труппы, которая по решению хореографа в будущем году прекратит свое существование. (Ради успокоения поклонников Хана нужно сразу сказать, что речь не идет о завершении карьеры хореографа, он продолжит ставить как приглашенный постановщик; об одной из его работ именно как гостя, «Леди Макбет» Датского королевского балета, “Ъ” писал 14 мая.) Тема памяти поневоле читается в «Ночи воспоминаний» как главная, хотя в спектакле нет и намека на сентиментальное прощание.

Действие происходит не столько в определенном пространстве, сколько в неопределенном времени, настолько далеком, что оно уже перестало быть историей. В полумраке различимы камни, скальная пещера и лестница, ведущая на возвышение. Существо в церемониальном одеянии, похожее одновременно на жрицу и фантастического пришельца, снимает маску, обнаруживая женское лицо, и спускается к людям. Так появление хранительницы тайны служит сигналом к началу коллективного ритуала. Женщины в серых одеждах собираются вместе, образуя то плотную массу тел, то подвижную цепь, то подобие живой стены. Они то резко сгибают колени, то выбрасывают вперед руки, то тянутся к земле. Их движение подчинено будто не музыкальному ритму, а зову предков.

Первоначально «Ночь воспоминаний» создавалась для показа под открытым небом, среди настоящих скал. В театральном же пространстве пустыня превратилась в сценографический образ. А в звуковой партитуре Адитьи Пракаша и Гарета Фрая слышатся и ближневосточные интонации, и барабанные ритмы, и многоголосное пение, и отголоски европейской музыкальной традиции. Иногда звук почти физически давит на зрителя, и музыка не столько сопровождает (и направляет) движения, сколько создает среду, в которой торжествует женская энергия этого спектакля.

Особенно впечатляют те сцены, где едва ли не главным выразительным средством становятся длинные распущенные волосы танцовщиц. Волосы могут полностью закрыть лица, но могут быть и отброшены назад, будто тяжкая ноша. Волосы летают, переплетаются, становясь отдельной субстанцией. В одном из эпизодов две женщины сидят спиной друг к другу, а их волосы оказываются соединены, создавая почти буквальный образ общей судьбы: танец волос напоминает и коллективную молитву, и тайный обряд, и освобождение от запретов. Каждое женские тело здесь оказывается собственностью сообщества, которое требует от индивидуумов участия в общем действии.

Мифология, которую материализует хореограф, остается намеренно не проясненной. Акрам Хан, в отличие от многих своих коллег, никогда не был сторонником «чистого движения». Он любит и умеет рассказывать сложные истории, впрочем, не всегда подвластные пересказу. В новом спектакле он соединяет традицию индийского классического танца с европейским контемпорари, то есть ритмическую точность и особую значимость отдельных жестов с текучестью и готовностью тел к деформации, к резким сменам напряжения и расслабления. Главное, чего он привык добиваться,— слияния традиций, которое воспринимается совершено естественным. Они как будто перестают существовать по отдельности.

Можно предположить, что показ «Ночи воспоминаний» именно в Баку имел какое-то особое значение. В этом городе условный Восток пытается освободиться от родовых признаков чисто колониальной экзотики, в то время как столь же условный Запад смягчает свои привычные черты заносчивого прагматизма. Оба ищут формулу не столкновения и даже не дипломатического диалога, а плодотворного слияния. В искусстве, как доказал Акрам Хан, это возможно. Насколько то же самое удается в государственном строительстве, пусть рассуждают другие.