«Барышню хорошенькую дам»
Как дворянские дети в России узнавали про это
13 февраля отмечают Международный день презерватива, который учрежден, чтобы напоминать о том, как важно заботиться о здоровье в отношениях. Кстати, у наших предков с этим вопросом были некоторые сложности. Не в последнюю очередь потому, что сексуальное воспитание даже в дворянских кругах в дореволюционной России оставляло желать лучшего — об этом свидетельствуют мемуары, дневники и другие документы, это подтверждают и специалисты по истории вопроса.
Владимир Маковский. «Освящение публичного дома», 1900
Фото: Государственный музей истории религии
Владимир Маковский. «Освящение публичного дома», 1900
Фото: Государственный музей истории религии
Дворянин Михаил Загряжский родился в 1770-м, лишился девственности в 17 лет, о чем сообщил в своих «Записках…». Эти мемуары — редкий пример откровенного дневника второй половины XVIII века. Загряжский не был обременен излишним образованием, зато сведениями о сексуальных опытах делился без мук рефлексии. Смолоду он был наслышан от дворовых девок о «любовных пронырствах». И понимал, к кому обратиться за интимной услугой. Так он «познал обыкновенные натуральные действия, свойственные сим летам».
На практике
Опыт господина Загряжского весьма типичен. Как объясняет доктор исторических наук, заведующая кафедрой истории России ЛГУ им. А. С. Пушкина Валентина Веременко, про секс в дворянских семьях мальчики и девочки узнавали совершенно по-разному, в разном возрасте — и знания получали в разном объеме. Родители мальчиков были заинтересованы, чтобы у сыновей был благополучный сексуальный опыт. Для этого 15–16-летним дворянским юношам приводили молодых здоровых крестьянок — полученные знания юноши совершенствовали на практике с крепостными. Соответственно, к моменту женитьбы приобретали изрядный эротический навык. Загряжский весьма подробно описал встречи с невестой: «Однажды она сидела у меня на коленях, держась левой рукой за шею, <…> чтоб крепче целовать, и движением оной ощутительно давала мне знать пламенную страсть ее любви. Я правой держал ее за талию, а левой своевольничал далее и далее. Оба не знали, что делали. Один поцелуй произвел необыкновенное восхищение, какого в мою жизнь еще не бывало. <…> Если б на моем месте был такой, которой в юности своей не смотрит на принятое обыкновение, требующее от девицы строгого воздержания, и не думая, в какое поношение ее ввергает, верно б не дождался священного позволения».
А вот будущий император Александр I 16-летним юношей в 1793 году наивно отчитывался перед воспитателем о своей первой брачной ночи:
«Ваше сиятельство, у нас дело изрядно шло. Я пробовал раза три впускать туды, а оно довольно глубоко входило, и ей больно немножко было, но еще не прорвало кожицу». Эта запись напоминает отчет о выполнении обязательного домашнего задания.
Валентина Веременко в статье «Сексуальное воспитание юношей в дворянско-интеллигентских семьях России во второй половине XIX — начале ХХ века» отмечает, что вплоть до 1880–1890-х годов традиционной формой полового образования мальчиков в дворянской семье был бойкот сексуальной темы в теоретическом плане и согласие на «обучение» юношей «естественным отношениям» с помощью прислуги и проституток для профилактики развития онанизма. С 1860-х годов начал формироваться новый воспитательный тренд, ставший весьма востребованным с 1890-х: суть его заключалась в признании необходимости полового воздержания до брака для юношей и девушек.
О важности воздержания и целомудрия до брака во второй половине позапрошлого века задумывался, к примеру, Лев Толстой. К моменту женитьбы он, как и большинство аристократов его возраста, имел весьма впечатляющий сексуальный опыт, о чем известно по дневникам писателя. Толстой и Софья Берс обвенчались 23 сентября 1862 года. Невесте было 18 лет, а жениху — 34. Софья Андреевна вспоминала, как будущий муж накануне свадьбы показал ей свои дневники: «Помню, как тяжело меня потрясло чтение этих дневников, которые он мне дал прочесть, от излишней добросовестности, до свадьбы. И напрасно: я очень плакала, заглянув в его прошлое». Но вряд ли слезы девушки вызвали записи от 17 декабря 1850 года: «В десять часов ехать к обедне в Зачатьевский монастырь... вечером к девкам и в клуб». Или признание от 29 ноября 1851 года: «Я никогда не был влюблен в женщин. Одно сильное чувство, похожее на любовь, я испытал только, когда мне было 13 или 14 лет; но мне [не] хочется верить, чтобы это была любовь; потому что предмет была толстая горничная (правда, очень хорошенькое личико), притом же от 13 до 15 лет — время самое безалаберное для мальчика (отрочество): не знаешь, на что кинуться, и сладострастие в эту эпоху действует с необыкновенною силою».
В 1858–1860 годы у Толстого был роман с замужней крестьянкой Аксиньей Базыкиной. В дневнике 10–13 мая 1858 года он сообщал: «Я влюблен, как никогда в жизни». 25 мая 1860 года: «Мне даже страшно становится, как она мне близка». 26 мая 1860 года: «Уже не чувство оленя, а мужа к жене». Но попадаются и другого рода записи: «Она мне постыла» (дневник за 15–16 июня 1858 года); «об А. вспоминаю только с отвращением, о плечах» (дневник за 3 мая 1859 года). Как объясняет поступок с дневником Павел Басинский, «Толстой собирался отвезти молодую жену в деревню, а там ее ждала неприятность — внебрачный сын мужа от Аксиньи Базыкиной. Рано или поздно она бы об этом узнала. Сообщить ей на словах было неловко, вот он и показал дневник. Именно это место, про роман с Базыкиной в конце 1850-х, ее и ранило больше всего, а не то, что он ходил к проституткам».
Фото: Музей Академии художеств
Фото: Государственный исторический музей
Фото: Государственный исторический музей
Барышни для херувима
Художник и искусствовед Александр Бенуа, вспоминая о годах учебы в гимназии Императорского человеколюбивого общества в начале 1880-х, рассказывает, что запретные знания получил от одноклассников, которые перевелись в его класс из Ивановского училища. Вопросами пола задавался и малолетний граф Феликс Юсупов в конце 1890-х. Он обращался ко взрослым, но те отмахивались. Наблюдательный мальчик догадался, что обнаженные статуи несут в себе разгадку тайны пола, да и созерцание собственного тела навело на мысль. Окончательно он все узнал в 12 лет, когда отдыхал с матерью во Франции и стал случайным свидетелем интимного свидания молодой пары в парке. Его мать княгиня Юсупова от объяснений уклонилась. Тогда Феликс разыскал мужчину, за которым подглядел, а тот решил просветить бойкого подростка, пригласив его в номер, в котором ждал избранницу. Феликс пришел, и больше тайн для него не существовало.
«После отмены крепостного права для сексуального просвещения дворянских мальчиков стали привлекать прислугу,— комментирует Валентина Веременко.— Но тут были сложности: городская прислуга нередко имела сексуальный опыт, а с ним и венерические заболевания. Половина легальной проституции во второй половине XIX века — бывшая прислуга, а нелегальная — почти только прислуга.
Если же мальчики-гимназисты не получали опыт дома, то начинали посещать бордели. В гимназической среде были распространены порнографические картинки: мальчики их показывали и продавали друг другу».
Об этом же пишет Любовь Менделеева в книге «И быль, и небылицы о Блоке и о себе», рассказывая о юности в 1900-х: «Физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет это — платная любовь, и неизбежные результаты — болезнь. Слава Богу, что еще все эти случаи в молодости — болезнь не роковая. Тут несомненно травма в психологии. Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безличная, купленная на несколько минут».
Искушения постоянно атаковали и гимназиста Бориса Садовского, будущего поэта и литературоведа Серебряного века. «На ярмарке толстая сводня кричала мне умиленно: "Ах, ты, херувим райский! пойдем ко мне: барышню хорошенькую дам!"»,— вспоминал он в своих «Записках».
Фото: Нижегородский государственный историко-архитектурный музей-заповедник
Фото: Государственный музей истории Санкт-Петербурга
Фото: Государственный музей истории Санкт-Петербург
«Чрес естьство»
Негативное отношение к мастурбации на Руси имеет почтенную историю. «К противоестественным ("чрес естьство") формам супружеской и внесупружеской сексуальности относились в допетровское время не только оральный и анальный секс, но и мастурбация. В исповедных сборниках XII–XVII веков автофелляция и мужской онанизм ("аще кто имет ся за срамной уд блуд творя", "блуд с собой до испущениа") были наказуемы в равной степени, что и женская мастурбация ("жена в собе блуд творит") — до шестидесяти дней поста, до ста сорока ежедневных земных поклонов»,— пишет доктор исторических наук, руководитель Центра гендерных исследований Института этнологии и антропологии имени Н. Н. Миклухо-Маклая РАН Наталья Пушкарева в книге «Сметая запреты».
В XIX веке просвещенные родители продолжали воспринимать онанизм как «нездоровое явление», практически преступление. Чтобы избежать рукоблудия, отечественные и зарубежные гигиенисты и врачи советовали занять мальчиков физкультурой, не позволять нежиться в кровати. Растительная диета с низким содержанием мяса должна была закрепить эффект, полностью обезопасив растущий организм от онанизма.
Однако табуированность темы только обостряла ее болезненность.
Чувственный Виссарион Белинский, буквально соревнуясь с Михаилом Бакуниным в постыдных саморазоблачениях, с жаром писал: «Я начал тогда, когда ты кончил — 19-ти лет. Сначала я прибег к этому способу наслаждения вследствие робости с женщинами и неумения успевать у них».
Борис Садовской в 1892-м поступил во второй класс Нижегородского Дворянского института императора Александра II. Директор «держался твердых религиозных и политических взглядов», потому был сторонником телесных наказаний и пристально следил, не занимались ли подопечные рукоблудием. Однажды он спросил Садовского: «Боря, что это ты какой худенький да бледный? Учились у меня твой отец и дядя, все были здоровяки. Смотри, ты уж глупостей не делаешь ли каких. Помни: природа неумолима. Она беспощадно мстит за себя».
Фото: Серпуховский историко-художественный музей
Фото: Государственный Русский музей
Фото: Государственный исторический музей
Женщина-ребенок
Дворянских девушек в XVIII–XIX веках воспитывали в убеждении, что женское предназначение состоит в замужестве и материнстве, а вот сексуальность оставалась спящей. Из дворянской девушки формировали женщину-ребенка, не осознающую ни своего тела, ни собственной сексуальности. Вплоть до 1780-х российские дворянки выходили замуж в 14–16 лет, бывали и более юные невесты. Молодую жену всему должен был научить муж. В результате часто первый контакт превращался в изнасилование.
В 1772 году 13-летняя дворянка Анна Лабзина обвенчалась с Александром Карамышевым, который был на 14 лет старше. Лабзина взрослела, как и девушки ее круга, в полном информационном вакууме в вопросах взаимоотношения полов, под жестким материнским контролем. Поэтому недопоняла характер отношений своего мужа с племянницей, о чем рассказывала так: «Племянницу свою взял к себе жить. Днем все вместе, а когда расходились спать, то ночью приходила к нам его племянница и ложилась с нами спать. А ежели ей покажется тесно или для других каких причин, которых я тогда не понимала, меня отправляли спать на канапе».
Просвещенный первый муж Лабзиной старался воспитать юную жену, занимаясь сексом с племянницей, а потом еще и со служанкой у нее на глазах, и привить интерес к удовольствию, но столь разные люди не могли обрести гармонию.
Варвара Духовская, дочь харьковского предводителя дворянства, в мемуарах вспоминает, как знакомые ее семьи, сестры-баронессы, «ярые протестантки, весьма щепетильные особы второй молодости, занимались воспитанием хорошенькой младшей. Их главным старанием было, чтобы она осталась наивна как новорожденный ребенок; она не должна была знать, что такое быть хорошенькой; если в книге, которую позволяли ей читать, попадались слова наподобие "красивая фигура", их зачеркивали».
«В девичьем восприятии половые отношения, если о них вообще имелось представление, ассоциировались не иначе, как "всякая грязь", "позор", "животное наслаждение", "скверность", "неведомая сила", "двойная жизнь", "половая похоть", "надругательство над душой". В самом факте физического сближения виделось что-то "животное", "гадостное", "свинское". Девушки с трепетом ожидали любовных отношений, ухаживаний, свиданий, но со страхом думали о первой брачной ночи. <…> Невесты могли очень любить своих женихов, однако сама мысль о возможности полового контакта приводила их в отчаяние»,— пишет историк Наталья Мицюк в коллективной монографии «Сметая запреты».
Представления дворянских девочек о собственной фертильности были ничтожными, поэтому наступление менструации воспринималось как пугающий, непонятный, постыдный акт. Подобный сюжет есть у мемуаристки Татьяны Морозовой, поступившей в 1915 году в Харьковский институт благородных девиц. У ее одноклассницы начались месячные, она сказала Татьяне, что девочки над ней смеются, дразнят ее. «"Почему?" — спрашиваю я с удивлением. "Потому что я толстая и у меня кровь…" — "Что кровь?" — с недоумением спрашиваю я опять. "Ну, знаешь, месячное…— ответила девочка…— Я не знаю и поэтому ничего не понимаю"».
Елене Кравченко, сестре князя Петра Кропоткина, тоже некому было все объяснить. Деспотичная мачеха была ко всему прочему ханжой. Когда Елена возмутилась, что гувернер ее братьев открыто целуется с горничной, мачеха заявила, что воспитанная девица такие вещи не должна замечать. Елена вышла замуж в 1859-м в 17 лет, не осознавала наступившей беременности и не знала, как готовиться к родам.
Как пишет Наталья Мицюк, «отсутствие эмоциональной близости между матерью и дочерью, стихийность психосексуального развития ребенка и невмешательство родителей в процесс полового воспитания девочек» становилось «причиной конфликта между взрослеющей дочерью и матерью».
Подавленная сексуальность девочек проявлялась в частых нервных расстройствах и истериках. Дворянки уходили от неудобных вопросов, а их дочери болезненно воспринимали умалчивание и не были готовы к взрослой жизни.
В конце XIX века появились передовые родители и педагоги, считавшие, что детям необходимо сексуальное воспитание. Одним из таких пионеров просвещения стала врач Елизавета Дрентельн. В книге «Этюды о природе женщины и мужчины» она писала: «Девушка должна была быть невинна, находиться в полном неведении относительно всех половых вопросов (ей полагалось даже не знать ничего о внешнем различии полов и способе зарождения человеческой жизни) и вместе с тем она должна была уметь охранить себя от посягательств на нее мужчины, "соблюсти себя": она должна быть доверчивой и вместе с тем не верить мужчине ни в чем… она должна была быть воздушной, не иметь никаких желаний плоти и вместе с тем должна была, став женой, главным образом отвечать на запросы мужской чувственности». Девочек учили кокетничать, наряжали, готовили к миссии «хороших жен», при этом их сексуальность всячески подавлялась.
Реклама из журнала «Огонекъ» №6 за 1913 год
Реклама из журнала «Огонекъ» №6 за 1913 год
«Потеряла то страстное желание остаться девушкой»
В начале XX века в средних школах появляется предмет «гигиена». И никто из преподавателей не знал, как рассказывать про сексуальные отношения — нередко необходимую информацию дети получали от сверстников. Татьяна Морозова в мемуарах «В институте благородных девиц» писала о разговоре одноклассниц: «"После свадьбы? Муж и жена? Что делают? Как это? Рождаются дети?" Аня помолчала, как бы испытывая какое-то затруднение. Потом сложила пальцы левой руки в неплотный кулачок и, убрав все пальцы правой руки, кроме среднего, быстро сунула выставленный палец в кулачок левой. "Понимаешь?"». Татьяна Морозова уточнила услышанное у своей подруги Ольги, дочери акушерки. Та подтвердила.
В конце XIX — начале XX века в газетах появилась реклама презервативов. Эту рекламу видели и дети. Но вряд ли гимназисты понимали, как пользоваться презервативом, а прислуга, с которой они вступали во взаимоотношения, не могла им помочь. Пресса вообще становилась источником новых знаний для подростков. Например, в юмористическом журнале «Шут», рассчитанном для семейного просмотра, публиковались скабрезные картинки с подписями.
Девушки получали знания о сексуальных отношениях из медицинских книг, от подруг, а также из художественной литературы. Правда, порой неискушенные девицы в «опасных» книгах ничего не понимали, как, например, юная Любовь Менделеева. «Думаю, что в эту зиму я и читала французов, для гимназистки запретный плод: Мопассан, Бурже, Золя, Лоти, Доде, Марсель Прево, за которого хваталась с жадностью, как за приоткрывшего по-прежнему неведомые "тайны жизни". <…> Такую, как я, даже плутоватые подруги в гимназии стеснялись просвещать; и если я и вынесла кой-какие указания из их слов, то основное мое неведение было столь несомненно, что мне и подобным мне они соблаговолили даже как-то дать в руки украденные у братьев порнографические фотографии: "все равно ничего не поймут!", и мы действительно ничего не увидели и не поняли, кроме каких-то анатомических "странностей", вовсе не интересных. <…>
У всех моих подруг были серьезные флирты, с поцелуями, с мольбами о гораздо большем. Я одна ходила "дура-дурой", никто мне и руки никогда не поцеловал, никто не ухаживал»,— пишет Любовь Менделеева в книге «И быль, и небылицы о Блоке и о себе».
В русской литературе знаменательной книгой об отношении полов стала «Крейцерова соната» Льва Толстого, опубликованная в 1890-м. Читатели сошлись во мнении, что ее не следует давать подросткам. Получив «запретные знания», девочки не могли понять, почему мать им ничего об этом не рассказывала, а некоторые, ужаснувшись прочитанным, отказывались от замужества и деторождения. Старшая дочь писателя Татьяна Сухотина-Толстая призналась в дневнике: «Мне жаль, что я потеряла то страстное желание остаться девушкой, которое было последние года, и особенно сильно после "Крейцеровой сонаты"».
Русская проза начала XX века сняла запрет с темы половых отношений. Девушки переключились с романов о платонической любви на произведения авторов, которые не сторонились эротики. «Яма» Александра Куприна, «Санин» Михаила Арцыбашева, повести Леонида Андреева были мощным магнитом для юных читателей. В первое десятилетие XX века эротика входила в повседневную жизнь — газеты публиковали предложения интимных знакомств, «игрушки для взрослых» продавались в магазинах. Впереди были революция, пересмотр старых устоев, отрицавшая любовь «теория стакана воды» и перегибы совсем в другую сторону.