«Некоторые изменения очень хрупкие, и где-то возможен откат»

С 2027 года в России вырастает налог для некоммерческих организаций (НКО). Это существенно отразится на работе третьего сектора, особенно на благотворительности. Президент Санкт-Петербургской организации «Перспективы» Мария Островская рассказала специальному корреспонденту «Ъ» Ольге Алленовой о вынужденном сокращении программ помощи, росте налоговой нагрузки, дефиците специалистов и о том, почему людей с тяжелой инвалидностью нельзя возвращать в интернаты.

— Мы проели подушку безопасности. Нам удалось пережить год в режиме очень строгой экономии, практически ничего не сокращая. Но сейчас наш неприкосновенный запас закончился. Кроме того, с 2027 года для НКО увеличивается налоговая нагрузка на социальные фонды. В результате наш бюджет должен вырасти примерно на 6%, а это около 13 млн руб. дополнительных расходов. При этом у нас примерно 90% расходов — зарплаты сотрудников. Мы не можем просто не платить людям или резко уменьшить зарплаты. Поэтому нам необходимо сокращать расходы.

— Примерно на 36 млн руб. в год.

— Значит, дело не только в росте налогов, но и в целом — в падении уровня пожертвований?

— У нашей организации довольно большая зависимость от крупных благотворителей. Если у одного-двух крупных партнеров меняется ситуация и они сокращают финансирование благотворительных программ, это очень сильно отражается на нашем бюджете. Мы понимаем, что должны перестраивать систему финансирования, но сделать это быстро невозможно.

— Я бы уточнила термин: благотворитель, а не спонсор. Спонсор все-таки должен получать коммерческую выгоду.

Потому что, если он по каким-то причинам прекращает поддержку, мы сразу получаем огромную дыру в бюджете. А маленькие регулярные пожертвования дают устойчивость. Человек может продолжать переводить свои 200 руб., даже если его доход падает. А у бизнеса все сложнее: если у компании снижается прибыль, она может пропорционально уменьшить благотворительные расходы, и это большие суммы.

— Упрощенная система налогообложения позволяла нам платить в социальные фонды 7,5%. С 2027 года налоговая льгота отменяется, и ставка устанавливается на уровне 15%. Альянс некоммерческих организаций написал письмо в Минфин с просьбой сохранить льготы для НКО, но положительного ответа мы не получили.

— Не все, но думаю, что довольно многие. Небольшие организации численностью до 100 человек — с большой вероятностью.

— Около 130 млн руб. в год. До сих пор наш бюджет практически каждый год увеличивался, потому что росла сама организация — и количество программ, и количество людей, которым мы помогаем. Повышались и зарплаты — просто потому, что рынок труда менялся. Правда, мы не можем конкурировать по зарплатам с государственными учреждениями. Например, наши помощники по уходу получают около 50 тыс. руб. А младшая медицинская сестра в интернате может зарабатывать около 100 тыс. руб. Это огромный разрыв. Мы стараемся повышать выплаты, чтобы удерживать людей, но все равно не можем догнать государственную систему. Поэтому люди уходят туда, и текучесть кадров — это большая проблема.

— Около 100 человек. Есть еще автономная некоммерческая организация «Новые перспективы», которая тоже входит в наше партнерство. Сейчас мы планируем сократить примерно 20 сотрудников.

— Мы исходили из принципа наименьшего ущерба для наиболее уязвимых наших клиентов. Есть программы, которые мы вообще не трогаем. Сокращения в основном коснулись помощи семьям. Наши подопечные в семьях имеют родителей, и в городе для них все-таки существует больше возможностей получить какие-то услуги. А человек с тяжелой инвалидностью в интернате гораздо сильнее зависит от тех услуг, которые предоставляем ему мы.

Поэтому мы приняли решение закрыть дневной центр занятости для взрослых и детский дневной центр. Детский будет работать до апреля. Наша задача за это время — постараться устроить каждого ребенка в сад или школу.

— Всего 23 человека: 12 взрослых и 11 детей. Оба центра существуют примерно 25 лет. Очень жалко их закрывать. Они были созданы именно тогда, когда таких услуг в городе практически не существовало. Но сейчас мы пытаемся найти для каждого человека, посещающего эти центры, другой маршрут.

— Значительная часть мастерских в психоневрологическом интернате (ПНИ № 3 в Петергофе, где «Перспективы» работают несколько десятилетий.— “Ъ”). Там у нас есть мастерские керамики, мозаики, художественная, музыкальная и театральная студии, компьютерный класс, кулинарная мастерская, адаптивная физкультура. В общей сложности в этих студиях занимаются около 200 человек.

Мы надеемся, что финансирование части мастерских сможет взять на себя сам интернат. Переговоры об этом мы ведем. Нам важно, чтобы люди не потеряли возможности заниматься только потому, что у «Перспектив» больше не будет возможности их оплачивать. В основном мы сокращаем финансирование специалистов. Помещения и оборудование никуда не исчезают.

— Если у ребенка или взрослого есть семья, она имеет какие-то ресурсы и возможности. Существуют городские службы, детские сады, школы, реабилитационные центры.

Мы много лет добивались того, чтобы реабилитационные учреждения в городе принимали людей с тяжелой инвалидностью. Когда-то там действовал принцип: человек может получить только 21-дневный курс реабилитации, и на этом все. Нам удалось добиться отмены этой курсовой системы. Стало возможным постоянное посещение реабилитационных центров. Это был важный шаг, потому что мы долго объясняли: некоторым людям нужна не разовая реабилитация, а постоянная социальная работа.

Они своим примером убедили город, что услуги, которые они оказывают людям с тяжелой инвалидностью, не просто возможны, но и необходимы.

Когда мы начинали, людей с очень сложной инвалидностью часто просто не брали в городские реабилитационные учреждения. Было сопротивление: сотрудники боялись брать таких людей, считали, что не смогут с ними работать. Но постепенно им стало понятно, что это возможно. И сейчас людей с тяжелой инвалидностью стали принимать туда, куда раньше их не брали.

— Сохраняем гостевой дом. Туда можно привести ребенка или взрослого с любой степенью инвалидности, с любыми особенностями поведения. Например, если мама попала в больницу, или семье нужно уехать, либо родителю просто необходимо несколько недель передышки.

Сохраняем кризисную помощь — так мы называем гибкую форму помощи семье, основанную на технологии ведения случая. Мы вместе с семьей анализируем, каких именно ресурсов недостает, чтобы семья приобрела другое качество жизни. Иногда это длительное лечение кого-то из ее членов, при котором ребенок будет надежно пристроен, или приобретение новой профессии родителем, или переезд с ребенком в инвалидной коляске из квартиры на пятом этаже в квартиру на первом. Чаще всего это комплекс мер, меняющих ситуацию. Обычно разработкой такого проекта вместе с семьей занимаются наши социальные кураторы. Работу социальных кураторов мы тоже сохраняем полностью.

Помощь нянь на дому тоже сохраняется. В каких-то случаях мы можем найти волонтеров, в каких-то — привлечь финансирование других организаций и оплатить няню.

— Конечно. Мы сокращаем одну позицию юриста, но саму юридическую помощь сохраняем. Наши юристы знают специфику людей, с которыми мы работаем. Это не просто общая бесплатная юридическая консультация, которая существует в городе. Одна из самых тяжелых тем — восстановление дееспособности людей, которые находятся в интернатах. Человек лишается дееспособности и вместе с этим теряет возможность самостоятельно распоряжаться пенсией, принимать решения по поводу своей жизни. Мы считаем, что во многих случаях суды чрезмерно легко лишают дееспособности. Иногда удается восстановить дееспособность через суд, но для этого требуется огромное количество работы. Юридические службы самих интернатов, как правило, этим не занимаются в необходимом объеме.

— Социальный куратор знает практически все о человеке: какие он имеет потребности, какие ресурсы есть у него самого, у его семьи, какие варианты помощи существуют в городе.

Как правило, у одного нашего социального куратора не больше 12 подопечных. Поэтому он может действительно глубоко вникать в жизнь каждого.

У наших подопечных бывают очень сложные заболевания. Иногда человек не получает необходимой медицинской помощи в интернате, и тогда куратор должен найти специалистов, организовать консультации, добиться квот.

Еще одна сфера — образование. Кураторы помогают выстраивать образовательные маршруты для детей и взрослых с инвалидностью. Если мы говорим о семьях, то они помогают родителям получить профессию, повысить квалификацию, найти возможность увеличить доход семьи. Иногда нужно временно взять ребенка в гостевой дом, чтобы мама могла поправить здоровье или получить дополнительное образование. Это серьезная комплексная работа. По сути, нужно составить такой маршрут, который позволит человеку воспользоваться ресурсами, уже существующими в городе. Например, требуется специальная инвалидная коляска. Нельзя просто получить коляску. Нужно, чтобы она была внесена в индивидуальную программу реабилитации и абилитации, чтобы были заключения специалистов, чтобы все это прошло через медико-социальную экспертизу, чтобы нашелся поставщик. И социальный куратор выстраивает всю эту цепочку.

— Нет, формального образования у нас в стране нет. Мы готовим людей внутри нашей организации. Мне кажется, это профессия будущего. Потому что такая работа нужна и другим целевым группам, с которыми взаимодействуют НКО. И это не волонтерство. Здесь необходима квалификация, ведь человек отвечает за очень сложную систему решений.

— Есть целый ряд человеческих судеб, которые нам удалось изменить. Например, 30 человек из интернатов сейчас живут в наших квартирах и доме сопровождаемого проживания. Это люди, которые почти наверняка оставались бы всю жизнь в интернате. А теперь некоторые из них поженились.

Есть огромное количество детей, которые выросли в семье, а не в интернате, потому что мы помогали их семьям. И то, что эти дети выросли в семьях, дает им совершенно другие шансы на будущее. Даже если в дальнейшем кто-то из этих людей все-таки окажется в интернате, у него уже будет другой опыт. Психологи называют это резильентностью — устойчивостью к трудностям, которая формируется, если у человека было благополучное детство и хороший эмоциональный контакт со взрослым.

Сейчас мы поддерживаем примерно 260 семей в Петербурге. Всего за 30 лет их было около 400.

— Некоторые изменения, конечно, очень хрупкие. Где-то возможен откат, если НКО уйдет. Но есть и изменения, которые уже стали необратимыми. Например, само представление о том, что человек с тяжелой инвалидностью может учиться, работать, жить в городе, пользоваться обычной инфраструктурой. Мы показали, что это возможно.

И, наверное, главное, что остается,— это изменившиеся человеческие жизни. Люди, которые не попали в интернат. Люди, которые вышли из интерната. Люди, которые живут в сопровождаемом жилье, работают, создают семьи. Даже если сейчас нам приходится от чего-то отказаться, это не отменяет того, что уже произошло.

— Детские интернаты трансформировались очень сильно. Там появилась школа, там теперь оказывают образовательные услуги. Появились специалисты и новые представления о том, чему ребенок вообще может научиться. Мы много лет показывали на практике, что дети с тяжелой инвалидностью способны учиться. И что образование должно быть связано не только с формальными результатами, но и с качеством жизни человека.

Например, может быть два помощника по уходу на 80 человек. В такой ситуации невозможно обеспечить нормальный уход. Интернаты — это те места, из которых нам меньше всего хотелось бы уходить. Потому что человек может провести в интернате всю жизнь, и иногда это единственное место, которое у него есть в этом мире.

— У нас около 250 волонтеров. Примерно 12 человек участвуют в программе «Добровольный социальный год». Действительно, набирать людей на целый волонтерский год стало сложнее. Многие готовы заниматься волонтерством шесть месяцев, кто-то два-три дня в неделю. Есть волонтеры выходного дня, которые приходят примерно раз в две недели. Мы называем такие форматы XL, L, M и S. При этом люди, которые проходят социальный год, специально обучаются и могут заниматься непосредственным уходом за человеком в интернате. Волонтеры выходного дня в основном участвуют в социальных и культурных мероприятиях.

— У каждого своя причина. Кто-то хочет изменить жизнь, остановиться, подумать о себе. Кто-то подключается из сочувствия и желания действительно разделить с другим человеком его трудности. Это не про деньги и не про известность, люди приходят за смыслами, и смыслы эти довольно глубокие.

— Конечно. Волонтер, который приходит нерегулярно, не должен заниматься интимным уходом. Если приходит группа волонтеров, у нее обязательно есть координатор. Волонтер не остается один на один с уязвимым ребенком или взрослым. Это принципиальный вопрос безопасности.

— Это последнее, что мы бы предприняли. Вернуть людей из сопровождаемого проживания в интернат было бы катастрофой.

Хотя бывают и другие случаи. Один человек, например, который был в нашем доме сопровождаемого проживания, хотел вернуться в интернат, потому что был к нему очень привязан. Мы вместе с ним съездили, он посмотрел, как сейчас там живут люди, и после этого уже не захотел возвращаться. Для него стало очевидно, что его жизнь сильно изменилась.

— Если говорить о группе, где все люди очень зависимы от посторонней помощи, это примерно 160–180 тыс. руб. на человека в месяц. Если же группа смешанная и в ней есть и люди с тяжелой инвалидностью, и более самостоятельные, то стоимость может составлять около 130 тыс. руб. на человека. Это дороже, чем просто содержать человека в интернате, но качество жизни при этом принципиально другое.

Чтобы сопровождаемое проживание стало устойчивой государственной системой, государство должно финансировать хотя бы 90% его стоимости. Сейчас через механизм компенсации социальных услуг покрывается лишь около 30%.

— Мы все время сравниваем сопровождаемое проживание с интернатами. Почему вообще интернат — это плохо?

— Большой интернат создает для человека сложную жизненную ситуацию, в которой сама личность не важна. Когда ты живешь среди сотен людей, проблема не в площади или количестве персонала, а в том, чтобы тебя видели и чтобы оказывали те услуги, которые нужны именно тебе. В интернате нет индивидуального подхода, это принципиально другой способ организации жизни.

Новые интернаты продолжают строить — на 400–500 человек и больше. При этом я считаю, что выпускники детских интернатов должны сразу переходить в сопровождаемое проживание, а не в ПНИ. И готовить их к этому нужно еще в детском интернате. Для таких людей необходим групповой формат жилья.

Сейчас сирота может получить однокомнатную квартиру. Но если человек нуждается в совместном проживании с другими людьми и в поддержке, то однокомнатная квартира не решает проблему. Нельзя также поселить нескольких выпускников интерната в коммунальную квартиру, чтобы их там сопровождали помощники по уходу. Юридически такой механизм практически не работает.

Вообще все, что связано с жильем для сирот,— очень проблемная сфера. У нас есть человек на коляске, который уже пять лет живет в социальной квартире. Он ездит через весь Санкт-Петербург — из Шушар в Цветной городок — на работу. Он хочет приватизировать или продать квартиру и переехать ближе к работе. Но органы опеки не разрешают это сделать. Только после пяти лет проживания в квартире государство оценивает, насколько человек справляется с самостоятельной жизнью, и тогда ему могут разрешить или не разрешить приватизацию.

— Один из них — сопровождаемое групповое проживание для выпускников детских интернатов. Другой — развитие помощи на дому для пожилых людей. Есть еще огромная проблема с людьми с психическими заболеваниями. Мы иногда называем эту категорию психиатрическим паллиативом. Это люди, которые не выходят из психоза и могут десятилетиями находиться в психиатрических больницах, которые пытаются перевести их в интернат. Но, с моей точки зрения, если человек находится в остром состоянии, направлять его в социальное учреждение нельзя.

При этом психиатрическая больница тоже не может держать человека десятилетиями. Нужны социально-медицинские учреждения, которые могли бы работать с пациентами в непрерывно-остром состоянии.

— Потому что интернат — это социальное учреждение, общежитие. И люди не должны там быть запертыми. Закон запрещает ограничивать свободу человека в социальных стационарных учреждениях. Но на практике мы сталкиваемся с ситуациями, когда ограничения становятся нормой. И часто это происходит потому, что в интернаты помещают людей в остром состоянии, из-за чего закрывают на ключ все отделение.

— Очень сильно. Когда сотрудников мало, возникают ситуации, в которых жителей интерната начинают ограничивать, связывать, применять другие способы удержания.

Есть норматив (приказ Минтруда РФ №305н от 12 мая 2025 года.— “Ъ”), который устанавливает необходимое количество персонала в учреждениях социального обслуживания. И это хороший норматив. Но проблема в том, что он практически нигде не выполняется. Нехватка персонала создает условия, при которых возникают нарушения прав людей, незаконные действия. И это влияет не только на подопечных, но и на самих сотрудников, на их профессиональные и моральные нормы.