Мир, труд, Майя

В московском Еврейском музее и центре толерантности открылась выставка «Век Майи Плисецкой», приуроченная к 250-летию Большого театра. Татьяна Кузнецова полагает, что это лучшая из выставок про балерину и ее родной театр.

Этой выставкой мы обязаны просчету выставки предыдущей. Прошлогодний «Танец. ХХ век» смешал в экспозиции все со всем: от Айседоры Дункан до Галины Улановой, от дягилевских «Русских сезонов» до японского танца буто. Не было только Майи Плисецкой, что и потрясло Алексея Исайчева, 25 лет работающего редактором в литературном отделе Большого театра. Главный куратор Еврейского музея Мария Гадас, сделавшая «Танец. ХХ век», оправдалась тем, что Майя Плисецкая достойна отдельной выставки. И открыла музейный сезон «Веком Майи Плисецкой».

Пригласить Исайчева в сокураторы было ее лучшей идеей. Влюбленный в Майю Плисецкую знаток балета сделал, пожалуй, первую не профанную выставку о ней — без романтизации и пафоса, без неофитских ляпов, избыточных восторгов и конъюнктурных перекосов. Не мудрствуя лукаво, куратор дал слово самой героине — мемуары «Я, Майя Плисецкая» выстроили концепцию выставки, а меткие, яркие цитаты из книги стали основным комментарием.

«Век Майи Плисецкой» тянется сквозь анфиладу залов, похожих на широкий коридор коммуналки. Довольно неудобных: видео на больших экранах надо бы смотреть, отступив к противоположной стене, а там как раз развешаны малокалиберные архивные фотографии, требующие детального изучения. Художник Тимур Цаава как мог расширил пространство, а сходство с коридором коммуналки остроумно обыграл. В начале «Века» инсталлирована обшарпанная дверь со множеством именных звонков — нажав кнопку, вы получаете краткие сведения о каждом члене творческого клана Мессерер. Тут же бесценные семейные фотографии: многодетный дед-стоматолог, перевезший семью из Вильно в Москву, позирует рядом с пациенткой; красавец-отец Михаил Плисецкий еле удерживает в руках недовольного младенца; оседлавшая велосипед восьмилетняя Майя на Шпицбергене; счастливая успешная семья на фоне буйной зелени. Тут же на большом экране — немые фильмы 1920-х с матерью Майи, красавицей Рахилью, в главной роли, в витрине напротив — маленькие мятые справки о реабилитации гражданки Рахиль Мессерер.

Куратор Исайчев знал, где и что искать. Кладезь — архив Азария, младшего брата Плисецкой, с домашней киносъемкой, на которой Майя валяет дурака: строит рожи, разыгрывает трагедию из-за отнятого чайника, семенит выворотной трусцой Чарли Чаплина. Музей Большого и петербургский Театральный музей прислали костюмы Пьера Кардена — из балетов и жизненные; витрины-цилиндры позволяют разглядеть haute couture со всех сторон. Киноархив ВГТРК поделился редкими сокровищами: залихватской «Раймондой» конца 1950-х, «Умирающим лебедем» той же эпохи с барочно-избыточной пластикой рук и мимикой будто из немой фильмы. Есть и невиданное фуэте из «Дон Кихота». Самокритичная Майя исполнять его не любила и правильно делала: «рабочая» нога низкая и не очень-то выворотная, хотя само фуэте лихое — быстрое, «однорукое» (другая рука балерины придерживает пачку). И, по чести, гордость выставки — живописные шедевры Гончаровой, Кончаловского, Марке, Фонвизина, комментирующие разделы экспозиции (расщедрились Русский музей, ГМИИ, Третьяковка, петербургский Театральный музей), меркнут перед экранной Майей, танцующей или играющей.

Поиграть предлагают и посетителям. Имеется «камера обскура»: сквозь дырку в черном ящике можно посмотреть препотешную анимацию — рисованные фигурки мировых лидеров, сменявшие друг друга в царской ложе Большого театра. Можно посидеть на стульях с высокой спинкой — точной копии сценических из «Кармен». Или примерить поношенные пуанты, правда современные, импортные: производство в Большом театре закрылось еще в 1990-е.

«Век Майи Плисецкой» идет за героиней по пятам. «Репетиционный зал» с видеозаписью звездного класса Асафа Мессерера сменяется «Большим» — с фотографиями и киносъемкой Плисецкой за 1945–1988 годы, и стилистическое разнообразие ее репертуара со всей очевидностью доказывает, что Большой ХХ столетия неизмеримо богаче «золотого века Григоровича», закрепленного в массовом сознании. За залом с коронными ролями балерины (Одетта-Одиллия и Кармен) следует контекст — среда профессионального обитания: фото с репетиций, портреты педагогов, балетмейстеров, четырех поколений коллег-балерин. С веселой непосредственностью домашних фотографий контрастирует официоз — награждения, приемы. Отдельный зал «Майя и глянец» (со знаменитой фотосессией Аведона и киносъемкой полувековой давности — дефиле Плисецкой в костюмах от Кардена) фиксирует образ божественной дивы. Обширная экспозиция с ее уникальными экспонатами добивается полного погружения в мир Плисецкой — сценический, закулисный, социальный, творческий, личный. Столь же богатый событиями, как и сам век, породивший эту неподражаемую женщину и балерину.