"Сделаться абсолютным негодяем"

4 апреля 1866 года в Санкт-Петербурге член революционной организации "Ад" Д. В. Каракозов стрелял в императора Александра II. Последствия покушения оказались для России катастрофическими. Александровские реформы были свернуты, и в стране начался жандармский террор. А общество недоуменно ожидало ответа на вопрос: кто в действительности организовал этот "Ад"?

О том, что произошло 4 апреля 1866 года в столице Российской Империи, в разных печатных изданиях говорилось практически одно и то же:

"В понедельник, 4-го апреля, в то время, когда Его Величество изволил прогуливаться в Летнем саду, народ, в ожидании выхода Государя из сада, собрался у Его экипажа. В ту минуту, когда Государь Император, в сопровождении Герцога Николая Максимилиановича Лейхтенбергского и его сестры Принцессы Марии Максимилиановны Баденской, выходил из ворот Летнего сада у Невы, неизвестный человек, в простом платье, направил пистолет на Его Величество и готовился выстрелить, почти в упор. Это заметил находившийся вблизи городовой; он вскрикнул, а крестьянин Осип Комиссаров, случившийся подле преступника, толкнул его руку. Выстрел раздался, но пуля вылетела, не причинив Государю никакого вреда".

Судя по воспоминаниям современников о тех событиях, после получения известия о попытке цареубийства сразу же возникли споры — помещики или поляки стоят за покушением? Ни для кого не было секретом, что немало дворян после отмены Александром II крепостного права лишились всех средств к существованию, и среди недовольных было немало горячих голов. Но большинство обывателей склонялось к польской версии, поскольку всем было еще памятно польское восстание 1863 года, подавленное по приказанию императора. Сам Александр II, после того как покушавшегося схватили, спросил его: "Ты поляк?" И был удивлен, что в него стрелял русский.

В то, что покушался преступник-одиночка, не верило ни общество, ни назначенная императором следственная комиссия. Масла в огонь подливали газеты, сообщавшие о задержании соучастников стрелка:

"В одно время с Государем, в Летнем саду гулял с женою генерал-адъютант Тотлебен: и муж, и жена были удивлены замечательно дурным выражением лица какого-то человека, бледного, с растрепанными волосами, который кинулся бежать по другую сторону набережной, как только услыхал выстрел. Генерал-адъютант Тотлебен, спешивший на место событий, остановил тотчас этого молодого человека, которого, затем, в народе, бывшем свидетелем события, признали за товарища посягателя. Оказалось, что эти два лица, и еще третий, не схваченный, все время, пока Государь гулял в Летнем саду, толкались у входа в народе, держались все трое под руку, а свободные руки свои прятали в карманах панталон".

Однако задержанные не имели никакого отношения к преступлению. А арестованный стрелок не только не называл сообщников, но даже отказывался сообщить свое имя или придумывал себе вымышленные имена. Но следственная комиссия прибегла к новейшей для того времени технике установления личности. Преступника сфотографировали и изготовили много фотографий, с которыми полицейские начали обход всех мест, где он мог остановиться или столоваться. Очень быстро был найден его номер в гостинице. А в номере — обрывок письма, адресованного в Москву, некоему Ишутину.

Поиски вольнослушателя Московского университета Н. А. Ишутина в Москве длились недолго. Он был довольно приметной фигурой среди студентов и разночинной молодежи, пытавшейся жить своим трудом. Для облегчения быта они образовывали неофициальные общества взаимопомощи и коммуны. Жившая в одной из таких коммун Е. И. Козлинина в своих воспоминаниях писала:

"Ишутин — мрачный и озлобленный, не столько человеконенавистник, каким он хотел казаться, сколько в сущности завистник, человек в высшей степени скудно одаренный и нравственно и физически, он страстно мечтал о популярности, безразлично от того, каким бы путем она достигнута ни была...

А чего только он ни предпринимал, чтобы хоть чем-нибудь обратить на себя внимание. Очень некрасивый, прыщавый, с редкою растительностью на лице, он и сам сознавал всю непривлекательность своей внешности и, не обладая никакими иными достоинствами, надеялся обратить на себя внимание хоть оригинальностью.

Но и для этого были необходимы какие-нибудь данные, и за отсутствием их он и остановился на мысли использовать то, что у него было налицо...

Будучи очень беден (что главным образом и было источником его глубокой ненависти к богатым, с которыми однако он ни на минуту не задумался бы поменяться положением), работал в одной из переплетных коммун, с большим трудом вырабатывая то, что было необходимо для того, чтобы не умереть с голоду. Таким образом тратить что-либо на платье он не имел возможности.

В то время в университете была уже масса бедняков, одетых не лучше его, но у них были хоть рваные пальтишки, а у него был только нагольный тулуп и вот с его-то помощью он и решил пооригинальничать. Стал щеголять своим тулупом...

Для того, чтобы кто-нибудь из посторонних сообразил, что это студент, не желающий, по принципу, отличаться от мужика, Ишутину приходилось останавливаться на улице или с товарищем или с кем-нибудь из знакомых и шумно беседовать о вопросах высшего порядка".

Однако именно эти вопросы удавались Ишутину довольно хорошо. С несколькими единомышленниками он сумел так разагитировать членов коммун, что те, кто выступал за их чисто экономический характер, включая Козлинину, были вынуждены покинуть эти общины, но сохранили товарищеские отношения.

"Осенью 1865 г.,— вспоминала Козлинина,— компанией, оттеснившей нас от "общества взаимопомощи" и переименовавшей его в "политическую организацию", была, наконец, открыта школа, разрешенная на имя кандидата филологических наук П. А. Мусатовского... Школа, открытая на его имя, была поставлена из рук вон плохо. В нее должны были быть приняты 200 бесплатных учеников, но несмотря на то, что на ее нужды была уже собрана порядочная сумма, обставлена она была более чем скудно и порядки в ней были установлены совершенно нетерпимые.

Учительствовать в этой школе взялись сожители Ишутина, Юрасов, Странден и Ермолов, которые и принимали родителей, являвшихся отдавать своих детей в школу, в одном нижнем грязном белье, с трубками в зубах.

Такая бесцеремонность возмущала приходивших туда женщин и многих из них уже одно это побуждало отказываться от помещения туда своих детей. Внутреннее содержание школы было не лучше ее внешней обстановки, так как детей не столько учили, сколько старались их распропагандировать, внушая им неуважение и нелюбовь к старшим, к близким и к церкви... Но и при таких условиях школа все-таки влачила свое существование, пока наконец ее учредителям не пришла блажная мысль употребить деньги, собранные на школу, совсем на другое предприятие".

О новом начинании Ишутин оповестил всех знакомых.

"К новому году,— писала Козлинина,— они решили открыть фабрику на социальных началах, с тем чтобы всякий рабочий был равноправным пайщиком в деле. Мысль конечно прекрасная, и если бы она могла осуществиться без примеси к ней каких бы то ни было политических тенденций, то ничего лучшего нельзя было бы и желать. Но для осуществления такой золотой мечты, прежде всего, были необходимы средства и средства большие, у них же были только одни мечты и никаких реальных надежд.

Правда, один из их компании, Николаев, весьма прозрачно им намекал, что деньги будут, но когда они будут, он с достоверностью поручиться не мог, и откуда они явятся, он до поры до времени объяснять не желал, говорил только, что в этом направлении он работал и на успех надеется.

И вот, в ожидании этих благ, они и решили приискивать фабрику, которую им сдали бы в аренду. Эти их поиски заключались в том, что на собранные для школы деньги они нанимали по две, по три и более троек, брали несколько корзин пива и компаниями в 10-15 человек рыскали по окрестностям Москвы, ничего, конечно, не находя. В конце концов, фабрика так найдена и не была, а школьные деньги были истрачены, и вести ее без денег не хватало ни желания, ни энергии".

В Москве по фотографии сразу опознали человека, стрелявшего в императора. Это был двоюродный брат Ишутина — Д. В. Каракозов, о котором Козлинина вспоминала:

"Каракозов был и серее и еще озлобленнее Ишутина; он хотя кое-как и переполз из бурсы в университет, учиться положительно не мог и не умея по своей неразвитости ни к чему приспособиться, перекочевывал из одного университета в другой, нигде подолгу не уживаясь. Не перейдя на третий курс, он успел побывать сначала в Московском, затем в Петербургском, Казанском и, наконец, опять в Московском университете, и всюду его угнетала все та же беспросветная, унизительная нужда. Это и делало его человеконенавистником, всегда готовым на всякое злое дело, в отместку за все свои неудачи".

Начались аресты всех, кто был не только причастен к "Политической организации", но и просто был знаком с Каракозовым и Ишутиным, причем не только в Москве. В общей сложности в тот момент было арестовано около двух тысяч человек.

На первых допросах Ишутин держался стойко, вместо показаний о деле писал развернутые обличительные тексты о монархии. Но затем, прочитав признательные показания своих товарищей, последовал их примеру. 29 мая 1866 года он сообщил о том, какими способами "Политическая организация" собиралась добывать деньги: "Имелось в виду приобретение денег нечестными средствами, даже воровством и убийством". Но отрицал, что ими уже был подготовлен конкретный план ограбления почты. И на том же допросе рассказал об организации, которую он решил назвать "Ад":

"Предполагалось устроить кружок "Ада". Цель этого кружка была цареубийство, в случае ежели правительство не согласится с требованиями. Члены "Ада" должны отчуждаться от всех порядочных людей и, чтобы отвлечь от себя подозрения правительства, сделаться абсолютным негодяем (так в тексте.— "История"), взяточником и вообще окружить себя самой гадкой обстановкой. Когда членов "Ада" наберется достаточно велико, так человек 30, то предполагалось, для пробы характера и нравственной силы членов третью часть членов по жребию сделать доносчиками; члены "Ада" чрез своих агентов знали бы об действиях всех кружков; в случае злоупотребления или недеятельности этих кружков они должны предупреждать и обязывать к непременной деятельности. В случае революции члены "Ада" не должны делаться вожаками и не занимать никакой высокий пост, ибо высокие положения усыпляют энергию и деятельность человека; целью членов "Ада" при таком случае неусыпно следить за действиями вожаков и ни в каком случае не допускать популярность вожаков в том объеме и направлении, при котором можно бы забыть основные принципы революции. Член "Ада" должен был в случае необходимости жертвовать жизнью своею, не задумавшись. Жертвовать жизнью других, тормозящих дело и мешающих своим влиянием. В случае убийства кого-либо член "Ада" должен иметь при себе прокламации, объясняющие причину убийства; член "Ада" при этом имеет с собою шарик гремучей ртути, держа в зубах во время убийства, после же должен стиснуть этот шарик зубами, а от давления гремучая ртуть производит взрыв, и посему смерть, и притом обезображивает лицо так, что потом нельзя будет узнать лицо убийцы. Это бы делалось на предмет безопасности для других членов. Член "Ада" должен жить под чужим именем и бросить семейные связи; не должен жениться, бросить прежних друзей".

Но только один член "Ада", как говорилось в показаниях Ишутина, решил немедленно применить эти принципы на деле:

"Каракозов... часто приставал к нам с требованием начать дело "Ада" скорее, говоря притом, что он чувствует себя больным и думает, что скоро умрет, и потому не хочет даром умирать. Мы возражали ему и старались убедить его, что он не так болен, как кажется ему, что нужно года 3-4 подождать до тех пор, пока мы не убедимся как в своей безопасности, так и в выигрыше от такого дела. Понятен наш ужас, когда мы узнали от Худякова, что Каракозов в Петербурге. Я обратился к Ермолову и Страндену с просьбой ехать как можно скорее в Петербург и отыскать Каракозова. Они отыскали его, встретив его случайно, не помню, где именно,— кажется, у Летнего сада или около Зимнего дворца. Приказывали ему бросить мысль о цареубийстве".

Однако, как утверждал Ишутин, он уже не мог влиять на двоюродного брата, поскольку тот встретился и познакомился с человеком из окружения великого князя Константина Николаевича — брата императора:

"По приезде своем в Москву Каракозов сообщил мне, что... звал кого-либо из нас в Петербург, и тут же прибавил, что можно бы познакомиться с очень сильными людьми Константиновской партии и что они дадут большие деньги тому, кто решится на убийство государя; смертью государя воспользовался бы Константин и при помощи происшедшей паники от этого как в обществе, так и в наследнике вступил бы на престол, ибо наследник отказался бы от престола. И что он, Каракозов, хочет предложить услуги".

Кем был тот человек и был ли он вообще? Страдавший нервным расстройством Каракозов в особенности после пыток — ему неделями не давали спать — давал крайне противоречивые показания. 3 сентября 1866 года его повесили на Смоленском поле петербургского Васильевского острова. Часть арестованных по его делу отпустили с миром, других, включая Ишутина, помилованного на эшафоте, надолго отправили в очень отдаленные места.

Но чем же было это покушение на самом деле? Оно напоминает многие другие акции подобного рода, когда спецслужбы использовали легко поддающихся внушению людей в качестве убийц. Ведь кто оказался в выигрыше в результате выстрела Каракозова? Охранители трона, которые получили возможность манипулировать императором, используя его страх перед покушением. Причем, как свидетельствуют воспоминания и документы, пользовались ею затем на протяжении многих лет. А если бы Каракозов попал в цель, управляли бы следующим императором. Как, собственно, и было после убийства Александра II в 1881 году. И потому не имело значения, кто именно создал "Ад". Важно было то, кто им грамотно воспользовался.