Послевкусие юбилейных торжеств

Не по хорошу мил, а по милу хорош
       Юбилейные торжества по случаю окончания войны в Европе, замысленные как праздник общего примирения, оказались более похожи на праздник общего охлаждения. Отношений России и Запада — в особенности.
       
       Мирные полвека для Европы — очень много. Сорок три мирных года между франко-прусской и первой мировой войнами в свое время воспринимались как едва ли не провозвестие золотого века — а тут даже пятьдесят. Мало кто станет спорить с тем, что мир есть великое благо, но длительность мира спутала, однако ж, все юбилейные ритуалы. Говорить спустя полвека о примирении — значит ломиться в открытую дверь, ибо раны войны — даже самые тяжкие — зарубцовываются спустя лет двадцать — двадцать пять, как то, собственно, и произошло в Европе, где уже к 1965 году никто не говорил о сведении счетов с бошами. Полвека же — это скорее срок, когда завязываются узелки новых конфликтов. В этой временной точке логичнее не прощать друг другу старые, и так давно прощенные обиды, а воздерживаться от нанесения новых. Но именно с последним дело обстоит далеко не так блестяще. Во всяком случае участие России в мероприятиях всеобщего примирения потребовало от русских едва ли не чрезмерной дозы смирения и долготерпения, тогда как излишняя эксплуатация этих свойств партнера далеко не всегда идет на пользу примирению — чаще наоборот.
       Затяжной и притом нарочито публичный торг по поводу участия в юбилейных торжествах и отдельных мероприятиях этих торжеств уже производил впечатление великодушно оказываемого России незаслуженного одолжения. Когда же одолжение все-таки состоялось, освещение российского 9 мая 1995 года строилось западными СМИ по столь же уважительной пропорции: полминуты параду ветеранов на Красной площади, полминуты митингу Анпилова и Варенникова на Лубянке, полторы минуты — Чечне. Sapienti sat. Западные политики и СМИ своим поведением загадали интересную загадку: юбилей — это проспективное мероприятие, заключающееся в завязывании новых узелков на будущее, или все-таки ретроспективное? Если верно последнее, то нелишне будет напомнить, что без победы над Третьим Рейхом не было бы с кем потом примиряться, а без русского фронта, вынесшего на себе главную тяжесть войны, победа если бы и досталась западным союзникам, то лишь ценой, о которой страшно и помыслить. Если окончание войны в Европе представляется неотменной ценностью, в честь которой в западных столицах проводятся пышные церемонии и богослужения, то заслуги восточного союзника столь же неотменны, и никакая Чечня упразднить их не может.
       Точнее, может — но лишь в том случае, если деяния экспедиционного корпуса в Чечне сопоставимы со злодеяниями Третьего Рейха. Если Ельцин в своем злодействе является достойным преемником Гитлера, а Грачев — Гиммлера, тогда, конечно, лучше было бы и вовсе не ездить в Москву на торжества, а если все-таки ездить, то именно так, как это и было сделано — по принципу "плюнь и поцелуй злодею ручку". Однако внятно проартикулировать вышеприведенную мысль западным политикам мешает некоторое здравомыслие. Грязная колониальная война со всеми ее возмутительными и бестолковыми жестокостями — это одно, а хладнокровно созданная гигантская машина по уничтожению людей — это другое, и они это знают. Поминать Чечню в связи с Третьим Рейхом может лишь тот, кто никогда не имел дела с Третьим Рейхом. К тому же внятная артикуляция тут была бы не слишком уместна, ибо и после 1945 года высокие гости сами вели довольно грязных войн типа алжирской. Задача, однако, была облегчена тем, что необходимое сравнение, дающее повод для торга о том, заслуживают ли двадцать семь миллионов погибших в войне с рейхом благодарных почестей или же не вполне заслуживают, было сделано самой прогрессивной российской общественностью. Когда русские сами про себя такое говорят, то зачем же с ними излишне церемониться.
       Прогрессивной же общественности генетически присуща склонность к дьяволизации властей: если Ельцин — архизлодей, то комсомольский хам-журналист — герой Сопротивления. При отсутствии же архизлодея уровень героизма несколько снижается. Другая типическая черта — искренняя готовность принимать повод за причину. При том что и лужковско-грачевская эстетика торжеств оставляла желать лучшего, и чеченская кампания не делает России чести, нелишне напомнить, что 6 июня 1994 года — то есть до всякой Чечни — русские не были приглашены на празднование 50-летия Второго фронта, причем вообще без внятного объяснения причин. В мае этого года было проще: если бы Чечни не было, ее надо было бы придумать. Не по хорошу мил, а по милу хорош, а Россия давно уже Западу не мила. Ища причинно-следственную связь там, где ее не было, российская общественность лишь помогла облечь присущее внешней политике почтение к силе и презрение к слабости в возвышенно-гуманитарные формы. Отчасти конфузливый привкус торжеств был заслужен: не сумев осмыслить опыт войны, победы и приведшего к фактическому поражению последующего полустолетия и превратить этот опыт в общенациональное духовное достояние, российское общество не имело той внутренней духовной опоры, которая позволила бы с обезоруживающим достоинством отнестись к благородной западной модели примирения с торгом. Но Запад, имея возможность явить больше такта и не сделав этого, 9 мая еще немного поджал пружину. Если она, не приведи Боже, распрямится, рассуждения о Веймарской России и о том, что бывает в послевеймарский период, могут стать реальностью. Таковы — kurz und gut — итоги отпразднованного всеобщего примирения.
       
       МАКСИМ Ъ-СОКОЛОВ