Рекламаwww.kommersant.ru/ad

Страна победившей театральности

В Париже показывают выставку «Брюссель 1900»
Выставка «Брюссель 1900» в парижском Пти-Пале напоминает о временах, когда бельгийская столица стала полигоном модерна. В крошечном по сравнению с Лондоном или Парижем городе рождалась новая культура, соединившая живопись, архитектуру, литературу и декоративное искусство. Рассказывает корреспондент “Ъ” во Франции Алексей Тарханов.
На выставке «Брюссель 1900» в парижском музее Пти-Пале

На выставке «Брюссель 1900» в парижском музее Пти-Пале

Алексей Тарханов / Коммерсантъ

Купить фото
Не забудем, что и сама Бельгия родилась как акт искусства — в 1830 году прямо на театральной сцене. Опера в театре «Ла Монне» выплеснулась в город и переросла в вооруженное восстание. Из провинциального города Нидерландов маленький Брюссель стал столицей. Понятно, как хотелось бельгийцам преодолеть провинциальность и создать собственное искусство. Забавно, как быстро они в этом преуспели.
Получив независимость, Бельгия превратилась в одну из ведущих индустриальных держав Европы. В Брюсселе завелись богачи, финансисты и промышленники, а заодно — коллекционеры и меценаты. Искусство становилось не только игрушкой тщеславия и предметом собирательства, но и патриотическим способом заявить всей Европе о невиданной и никому ранее не известной бельгийской национальной идентичности.
Самое интересное заключалось в отсутствии единой эстетической программы. Напротив, ценность искусства определялась способностью каждого найти собственный стиль.
Трудно даже представить — и тут выставка в Пти-Пале нам в помощь,— как такое разнообразие концентрировалось на столь малой территории. Словно весь Брюссель был большим артистическим салоном со множеством комнат. Писатели Морис Метерлинк, Шарль Де Костер, Эмиль Верхарн учили искусство разговаривать, художники снабжали его зрительными образами, ставшими поп-иконами бельгийской культуры, вроде женщины-леопарда с картины «Искусство, или Нежность сфинкса» Фернана Кнопфа.
Кнопф исследовал внутреннюю жизнь человека, его страхи и желания, недоступные рациональному объяснению. Его театральный символизм был полон загадок. Это была одна форма освобождения искусства — от обязанности рассказывать зрителю понятные истории.
На выставке «Брюссель 1900» в парижском музее Пти-Пале

На выставке «Брюссель 1900» в парижском музее Пти-Пале

Алексей Тарханов / Коммерсантъ

Купить фото
Джеймс Энсор был сторонником независимости в ее наиболее радикальном выражении. Его политическая сатира живописца разрушала представления о прекрасном. За внешним порядком благопристойного общества он видел гротеск: уродливые маски, бесчинствующие карнавальные толпы, не храм, а балаган. Константин Менье и Эжен Ларманс напоминали, что современная Бельгия была прежде всего индустриальной страной. В их искусстве чувствовались мощь, монументальность и предчувствие революций — под красным или черным флагом.
Бельгийцы вообще не боялись «плохого вкуса». Над ними легко было посмеяться ближайшим потомкам, но сегодня их искусство выглядит наивно-бесстрашным.
Достаточно сопоставить две работы Леона Фредерика: почти соцреалистический многофигурный триптих «Возрасты рабочего» и его нелепый до гениальности «Ручей», изливающийся лавиной обнаженных детей, застывших в самых странных позах,— произведение прямо противопоказанное нынешней кастрирующей нравственности.
Виктор Орта и Анри ван де Вельде стремились превратить архитектуру в целостное произведение искусства. Здание, интерьер, мебель, светильник и декоративные детали должны были подчиняться единой логике. Орта не просто проектировал дома, а создавал новую среду обитания, в которой конструкция и декор становились равноправными элементами художественного замысла. Ван де Вельде развивал ту же идею, распространяя ее на предметный дизайн и прикладное искусство. Та же художественная воля проявлялась в пластике ювелирных украшений Филиппа Вольферса, перекликавшихся с классикой француза Рене Лалика.
На выставке «Брюссель 1900» в парижском музее Пти-Пале

На выставке «Брюссель 1900» в парижском музее Пти-Пале

Алексей Тарханов / Коммерсантъ

Купить фото
«Современная готика» скульптур Жоржа Минна словно предвещала скульптуру немецкого послевоенного экспрессионизма. Но в этой монументальности есть ирония — может, осмысленная, может, случайная. Достаточно задуматься, из какой части тела фигур в «Фонтане коленопреклоненных» могли бы бить в чашу фонтана струи воды? В Брюсселе, городе «Писающего мальчика».
Монументальные работы Константина Менье, вроде «Памятника труду», заставляют предчувствовать сталинский или гитлеровский ар-деко 1930-х. А в его рельефах «Индустрия», «Порт» или «Шахта» странным образом чувствуется предыстория барельефов ленинской «монументальной пропаганды», они вполне могли быть установлены в 1920-х на стене Петровского пассажа или типографии «Утро России».
Брюссель не боялся искусства, которое выходило за пределы хорошего вкуса и привычного масштаба.
Он был открыт миру: сюда приглашали Сезанна, Гогена, Сёра, Родена, устраивали выставки, поддерживали новые направления и создавали пространство для полемики. Сама чрезмерность была частью художественной программы.
Он не был младшим братом Парижа, Лондона или Вены. Это была вполне самостоятельная художественная столица, в 1900-х сумевшая предложить Европе собственную узнаваемую модель модернизма, а в ХХ веке давшая франкоязычной культуре десятки славнейших имен — от Магритта, Бреля и Сименона до Адамо, Эрже и Stromae.