Искусство портрета и балета

Третьяковская галерея с размахом отмечает 160-летие Льва Бакста — художника, в работах которого сказочная Россия, античная Греция и условный Восток соединялись в эффектное паназиатское зрелище. Его пряные образы, имевшие мало отношения к реальности, более столетия назад поистине завораживали публику, что, впрочем, происходит и сейчас, убедилась Ксения Воротынцева.

В последнее время наши музеи не скупятся на монографические выставки. Причин тому множество, но главное — известные имена надежно привлекают публику. Нынешний проект «Лев Бакст» (кураторы — Ирина Шуманова, Елена Теркель), собравший более 350 работ, отличается солидной архивной составляющей. Письма, фотографии, записные книжки показывают знаменитого мирискусника с разных сторон. Вот он нежный, заботливый глава семейства, пишущий: «ЛЮБА — к каждой букве прикладываю губы» — речь, конечно, о его жене Любови Гриценко, дочери Павла Третьякова. Брак продлился недолго — семь лет, а разошлись они еще раньше, но сумели сохранить теплые отношения. В 1923 году художник, давно покинувший Россию, помог выехать во Францию бывшей жене и сыну Андрею.

А вот — тщеславный Бакст, скрупулезно собирающий публикации о себе и вклеивающий их в альбомы. Эти пухлые фолианты, расставленные в витринах,— убедительное доказательство выигранной им борьбы: до 40 с лишним лет он ходил в подающих надежды, считался далеко не первым среди звездных мирискусников вроде Константина Сомова или Александра Бенуа и чувствовал себя чужаком: настоящее имя Бакста — Лейб-Хаим Розенберг, и он не раз ощутил на себе действие закона о черте оседлости.

В 1910 году Бакст вдруг «выстрелил» за рубежом благодаря «Русским сезонам» Дягилева, азартного охотника за талантами. За несколько лет до этого художник написал знаменитый портрет мецената, изобразив заодно его няню, добавившую тепла и человечности лощеному импресарио. Для Дягилева Бакст оформил полтора десятка балетов, но в 1918-м они рассорились, когда капризный антрепренер передал заказ на сценографию к балету «Волшебная лавка» модному Андре Дерену. В 1921-м наступило перемирие: Бакст сделал роскошные декорации и костюмы к «Спящей красавице». Но постановка не окупилась, и Дягилев не заплатил художнику, после чего их пути разошлись уже навсегда.

В больших «парадных» вещах художник кажется скучным и неубедительным — как в портрете Николая II, написанном в 1895-м, накануне коронации. Зато в камерных портретах Бакст блистает. На выставке есть знаменитое изображение Зинаиды Гиппиус в мужском костюме — чтобы лучше показать ее длинные ноги, художник вклеил дополнительную полоску бумаги. Другие работы — автопортрет, исполненный цветными карандашами и углем, пастельное изображение Василия Розанова и акварельное Вальтера Нувеля — доказывают, что в графике Бакст чувствовал себя как рыба в воде. Есть и удачные вещи маслом, в том числе скандальный «Ужин» (1902), вдохновленный образом жены Бенуа Анны. Ее героиня — дама в черном платье и умопомрачительной шляпе — выглядит наследницей кокоток Тулуз-Лотрека и предшественницей «Незнакомки» Блока. Недаром строгий критик Стасов, презиравший «декадентов», негодовал: «Весь склад и фигура — кошачьи, такие же противные, как у английского ломаки и урода Бердслея». Но все-таки именно в графике, а также в сценографии и дизайне Бакст расцветал.

Отдельный зал, дополненный древними артефактами вроде краснофигурных ваз, посвящен поездке в Грецию в 1907 году. Компанию Баксту составил Валентин Серов, и оба вернулись ошеломленными. Об этом напоминают серовские варианты «Похищения Европы», включенные в экспозицию, и внушительное полотно Бакста «Древний ужас», в котором Николай Гумилев усмотрел «зарево мировых пожаров». Впрочем, выглядит оно не таким эффектным, как вдохновленные античностью небольшие эскизы костюмов к балету «Нарцисс» или мимодраме «Орфей».

Под балет выделили отдельный зал: помимо Дягилева Бакст активно сотрудничал с Идой Рубинштейн и Анной Павловой. Благодаря ему в Европе возникла мода на все русское. И неважно, что роскошные костюмы для «Шехеразады» или «Жар-птицы» больше напоминали восточные фантазии: этнографическая точность мало кого интересовала. Яркие платья, шаровары и тюрбаны перекочевали со сцены на улицы.

Этой его ипостаси посвящен финальный зал, связанный с покорением Америки. В Европе Баксту быстро стало тесно, и он обратил взор на США. Писал заказные портреты, спроектировал частный домашний театр для Алис Гарретт, создал эскизы для тканей по просьбе текстильного магната Артура Селига. По понятным причинам заокеанская часть наследия Бакста сейчас недоступна; на выставке есть лишь эскизы тканей 1923–1924 годов. Художник складывал в красочные орнаменты разные образы, от индийских слонов до храма Василия Блаженного. И, кажется, не видел пределов своим фантазиям: лишь смерть в 1924 году перечеркнула его амбициозные планы.