Всё против рака

Лечебно-диагностическая сеть МИБС (Медицинский институт имени Березина Сергея) строит в Петербурге лабораторию для производства генно-инженерных препаратов. Здание возведено, оборудование заказано, в следующем году — старт. Глава МИБС Аркадий Столпнер рассказал Русфонду о перспективах атаки на рак всеми средствами и с разных сторон.

Русфонд и МИБС — давние партнеры. Наше сотрудничество началось еще в 2015-м. За прошедшие годы институт помог 188 детям Русфонда на общую сумму почти 486 млн руб. Лечебные и диагностические центры МИБС есть во многих городах, но главным остается комплекс на Глухарской улице в Петербурге. Столпнер называет его музеем будущего. Именно здесь внедряются новые технологии, сюда Русфонд отправляет на лечение детей. Я был здесь в 2018 году, когда только начиналась протонная терапия — метод уничтожения опухолей с помощью бомбардировки протонами.

Это очень важный и действенный метод. Дело в том, что рентгеновские и гамма-лучи, которые чаще всего используются при лучевой терапии, ведут себя не очень удобно для лечения. Они начинают отдавать энергию и повреждать окружающие клетки сразу при попадании в тело. И продолжают свою разрушительную работу на всем пути к опухоли. Протоны работают иначе. Они проникают на определенную глубину, которую можно регулировать, и большую часть своей энергии отдают именно там. Убивают раковые клетки, практически не повреждая по пути здоровые. Это невероятно важно именно для маленьких пациентов.

В 2018-м мне казалось, что на окраине Питера, прямо посреди леса построили чудо, которое спасет всех от рака. Зачем что-то еще? Но на втором этаже протонного корпуса была странная дверь, ведущая в никуда, в пропасть. Это дверь в будущее, сказал мне тогда Столпнер, со временем за ней кое-что появится.

Теперь через эту уже не загадочную дверь попадаешь в новый 12-этажный корпус, тоже целиком посвященный онкологии. А чуть в стороне — самое новое здание: здесь будет лаборатория по производству лекарств с помощью генной инженерии.

— Мы не распределяем дивиденды между акционерами, не составляем подробных планов использования прибыли, все средства бросаем в развитие,— объясняет Столпнер.— Часто при этом просто доверяемся моему инстинкту, чутью, основанному на большом опыте и знании технологических новинок. Направляем деньги туда, где, на наш взгляд, они сейчас нужнее всего.

— Ну на себя ведь тоже тратите? Сколько?

— Езжу в отпуск на пару недель. Трачу на образование детей. Личные потребности у меня достаточно ограниченные.

— Что у вас есть? Яхта, самолет?

— Есть дом, который был построен 25 лет назад. Машина у меня всегда Land Cruiser, нынешнему — 13 лет. Есть байдарка за $4 тыс. Самолета нет.

Столпнер — бывший спортсмен-байдарочник. В 1970-х, в студенческие годы, его главным доходом была зарплата мастера спорта международного класса, члена сборной страны. Сейчас, в 68, спорт — обязательная часть жизни хотя бы потому, что дает энергию для всего остального. Принцип развития компании он формулирует по-спортивному:

— Вы же понимаете, что спринтер стометровку пробежит быстрее, чем десятиборец? Вот и мы хотим быть лучшими в чем-то одном. В онкологии. Мы не будем расширять активность на другие сферы медицины. Простите за смелое сравнение, хотим быть как Anderson Cancer Center (передовой и крупнейший в мире онкоцентр при Техасском университете.— Русфонд).

— Что конкретно сейчас для вас самое важное в онкологии? Какая-то прорывная технология?

— Я не думаю, что в онкологии в скором времени будут критические прорывы. Прорыв — это когда миллионы людей перестают умирать. Так было с вакцинами. С антибиотиками. В онкологии панацеи, скорее всего, не будет. Будут появляться препараты и методы, меняющие правила игры — часто очень значимо, но локально. Ведь та же протонная терапия — это просто очень качественная, точная, малотоксичная лучевая терапия.

— А что самое крутое в 12-этажном корпусе рядом с протонным центром?

— Там в основном достаточно известные вещи. Просто рак — заболевание, которое нужно лечить комплексно: терапия, хирургия, облучение. Все это там есть. А принципиально новое — это CAR-T и другие биологически модифицированные клеточные продукты.

Русфонд не раз писал про CAR-T — терапию собственными, особым образом переделанными иммунными клетками пациента. Рассказывал, как до 2022 года развивали эту технологию в Национальном медицинском исследовательском центре детской гематологии, онкологии и иммунологии имени Дмитрия Рогачева. У пациента забирают его собственные лимфоциты и меняют геном этих клеток таким образом, что на их поверхности появляется новый рецептор, распознающий нужный вид рака. Генно-модифицированные лимфоциты размножают и вводят пациенту в кровь.

Это сложный многоэтапный процесс.

— Вот здесь будут производиться плазмиды, здесь — вирусы, а здесь — «кары» (CAR-T-клетки, способные распознавать и уничтожать опухоль.— Русфонд),— мимоходом объясняет Столпнер, стремительно ведя нас через вереницу помещений нового корпуса.

По одной этой фразе можно написать книгу. Плазмида — это небольшая ДНК, в которую встраивают тот самый ген, на основе которого в лимфоците «вырастет» нужный рецептор. Особым образом переделанные вирусы — средство доставки генов в клетки. Ну а CAR-T — технология, где все это используется.

— CAR-T будем производить как госпитальное исключение,— объясняет Столпнер.— Это значит, не продаем их сторонним организациям, но можем использовать на нашей клинической базе. А вот вирусы-доставщики хотели бы делать для всей страны.

— CAR-T входит в ВМП-3 (блок высокотехнологичной медицинской помощи, связанный с дорогими и сложными вмешательствами, предоставляемыми за государственный счет в крупных федеральных центрах.— Русфонд). Получите госквоты на такое лечение?

— Давайте сначала не про деньги, а про результат? Мы надеемся в третьем квартале следующего года предъявить первых собственных пациентов, пролеченных с помощью этой технологии. Помните, как было с протонами? Сначала это направление у нас держалось за счет иностранных пациентов, Санкт-Петербурга и благотворительных фондов. Потом подключилась Москва. И только потом мы получили федеральные квоты.

— Протонный корпус вы создавали на западном оборудовании по западным образцам. С CAR-T так же? Или что-то сами исследуете и разрабатываете?

— Это очень молодая технология, первый препарат получил официальное одобрение лишь в 2017-м. Наш R&D (Research and Development, центр научных разработок.— Русфонд), вы удивитесь, находится в Витебске. Там начали применять CAR-T в 2019 году. Сейчас вместе с ними работаем с онкомишенями, которыми в мире занимаются лишь несколько передовых лабораторий.

Мы поднимаемся на второй этаж нового корпуса. Внизу видны идущие к зданию еще не закопанные трубы от городской теплоцентрали. У самого здания — развилка, часть труб уходит вбок.

— Да,— отвечает мне Столпнер.— Это задел для следующего онкокорпуса. Для очередной двери в будущее. Решили заранее подвести тепло. Что там будет, пока секрет.