«Кадры придется растить»

Дефицит кадров — один из рисков, учитываемых в прогнозе социально-экономического развития России в 2027–2029 годы, отмечал в октябре вице-премьер Александр Новак. К 2030 году кадровый дефицит в России может достичь 3,1 млн человек, покрывать который планируется за счет программ повышения производительности труда. О том, с чего должна начинаться подготовка специалистов, в колонке для “Ъ” рассуждает экс-акционер ЧТПЗ, член правления РСПП и основатель школы «Сколка» Андрей Комаров.

Если обратиться к опыту стран, обеспечивших экономике опережающий рост,— того же Китая,— все они последовательно выстраивают единую цепочку подготовки кадров под задачи технологического развития: от школы до конкретной отрасли. Наша школа, к сожалению, все еще живет отдельно от этих задач. Оторвана она и от будущего, хотя, казалось бы, должна научить детей ориентироваться в мире, который их ждет.

Первоклассник, который сел за парту в этом сентябре, выйдет во взрослую жизнь примерно в 2040 году. Каким будет образ мира-2040, если технологии обновляются в темпе, которого не знала ни одна эпоха? McKinsey прогнозирует, что к этому году на долю 18 «областей будущего» (биотехнологии, кибербезопасность, облачные сервисы и т. д.) придется 10–16% мирового ВВП. А что говорят в школе об этих областях? О том, что там, впереди? Почти ничего. В основном все — о прошлом.

У нас вообще, как правило, не рассматривают само образование как занятие, напрямую связанное с будущим. Хотя именно такой взгляд должен быть основным, коль скоро мы стоим на пороге принципиально нового технологического уклада. Этот уклад затронет все: от рынка труда до нашего быта. И подготовить к нему людей — зона ответственности системы образования. Без этого разговор о конкуренции с быстроразвивающимися экономиками лишен смысла.

Нашей школе, как мне представляется, сейчас необходимо сближение с индустриями, которые уже решают задачи завтрашнего дня, чей горизонт еще дальше, чем 2040-й. Без такого взаимодействия путь, по которому следует идти, просматривается с трудом.

Речь идет не о том, чтобы превратить школу в кузницу ранней профориентации, а о том, чтобы дать детям раннее знакомство с технологическими компаниями, их приоритетами, живой практикой. Не готовить человека под конкретный заказ, а помочь ему сориентироваться в пространстве. Это про формирование личности, про понимание своих возможностей. И в конце концов — про кадры, которые получат отрасли. Что они получают сейчас? Человек у нас по классическому сценарию знакомится с индустрией уже с дипломом на руках и начинает сверять ожидания и реальность. Спросите работодателей, кто приходит к ним в возрасте от 22 до 30 лет,— характеристика будет примерно такая: меняют компании как перчатки, всерьез рассказывают, что это работодатели проходят у них испытательный срок, а не наоборот. Это к вопросу о повышении производительности труда, технологических прорывах, конкуренции на глобальных рынках и прочем. Все хотят иметь специалистов, которые пришли не на «смотр компаний», а готовых к ответственности, к решению сложных задач, к созданию нового. Но ничего готового нет. Кадры придется растить. И именно школа здесь — отправная точка.

Как сблизить ее с бизнесом и наукой? Рабочий вариант — индустриальные партнеры. Нет сомнений, что привлечение их в школы на уровне региона даст ощутимый результат. Приведу в пример школу «Сколка», в чей экспертный совет входят 72 компании, а в учебной программе выделены четыре направления, обращенные в будущее: биотех, ИТ и искусственный интеллект, креативные индустрии, космос. Взаимодействие не означает, что индустриальные партнеры ведут у нас занятия или мы корректируем под них программы. Взаимодействие — это практикоориентированность, совместные проекты, через которые дети узнают стратегии лидеров и видят, какие возможности открываются. То есть, когда 30-летний лидер на личном примере рассказывает, какая образовательная траектория привела его к успеху, эффект совсем иной.

Кстати, саму образовательную траекторию в последние годы постоянно обсуждают в связке с тезисом: линейная модель «школа—диплом—профессия» себя исчерпала, она уходит. Во-первых, это не совсем так: она еще будет довольно долго существовать, потому что слишком много позиций на предприятиях, где другого варианта просто нет. Во-вторых, подобные дискуссии вообще должны быть сосредоточены на ином. Не на том, что уходит или не уходит, а на том, что приходит.

Так, логике развития технологий в большей степени отвечает мультивариантная модель. Та, где образовательно-профессиональный маршрут человек собирает всю жизнь из разных ступеней обучения, проектов, практик, опыта. Этот «пазл» значительно ценнее фиксированного набора знаний, если мы говорим о передовых разработках.

В любом случае школе, с которой начинается путь к собственным разработкам, должна отводиться более значимая роль. Откладывать эту трансформацию — ошибка: вопрос давно назрел и перезрел. Потребности высокотехнологичной экономики подталкивают нас к тому, чтобы школа взяла на себя часть профессиональных проб, которые традиционно «делегировались» колледжам и вузам, а также развивала у детей межпредметные навыки и осознанное владение цифровыми инструментами. Почему? Да потому, что специалисты на стыке дисциплин будут востребованы все больше, а цифровая составляющая станет обязательной почти для любой профессии.

Про осознанность применительно к ИИ — отдельно. Наши дети не только делают домашние задания с нейросетью — ей доверяют переживания, у нее просят совета, ставят с ее помощью диагнозы и т. д. Никакой критичности к ответам ChatGPT у них нет — есть только критичность к тому, что говорят взрослые, в том числе педагоги. Искусственный интеллект вообще меняет характер того, как выстраиваются отношения учителя и ученика. Но у нас многие почему-то до сих пор делают вид, что ни влияния ИИ, ни связанных с ним рисков не существует.

Все то, о чем идет речь, по сути, требует перенастройки системы образования. Для этого нужна проектная деятельность. Способность же заниматься ею — один из самых больших дефицитов в нашей стране. От этой же способности, к слову, зависит и конкурентоспособность в области создания новых производственных систем, где мы не то чтобы впереди планеты. Суть в том, что любые преобразования проводятся ради эффективности, а измерить ее можно, только заранее определив, какой результат мы хотим получить. Иначе выходит знакомая картина: возникает огромный проект, ярко звучит, потом реализуется — и ничего не меняется.

И второй дефицит, который нам мешает,— дефицит долгосрочного планирования. У нас даже бюджетное правило — три года. Что такое три года для России с ее размерами, многообразием, демографическими вызовами? Чтобы стратегически увидеть свои перспективы, нас все должно интересовать на горизонте минимум десяти лет. Почти столько же, сколько от первого звонка до выпускного.