Треугольник зрения

Новосибирский академический симфонический оркестр отметил свое 70-летие концертами в Петербурге и Москве. Музыка Стравинского, Губайдулиной и Рахманинова звучала под управлением дирижера Димитриса Ботиниса, а солировал в Третьем скрипичном концерте Губайдулиной Вадим Репин. О концерте в Большом зале Санкт-Петербургской филармонии рассказывает Гюляра Садых-заде.

Димитрис Ботинис, 39-летний дирижер с греческими корнями и российской выучкой, для Петербурга не чужой. Он учился в Петербургской консерватории и вот уже два года возглавляет второй оркестр Петербургской филармонии (АСО): позиция заметная и престижная, даже в сегодняшних реалиях, когда поколение 30–40-летних уверенно заняло ключевые посты во многих российских оркестрах.

За два прошедших сезона Ботинис преобразил оркестр; наладил дружелюбный контакт с коллективом, привил музыкантам вкус к новому, ранее совершенно немыслимому для них репертуару. К его достоинствам можно отнести собранность за пультом, четкий и ясный жест, оригинальные трактовки хорошо известных сочинений, а также неочевидные, но перспективные репертуарные предложения, весьма оживляющие в последние два года течение петербургского концертного сезона.

Вот и нынешняя программа была составлена умно, расчетливо и притом весьма эффектно. Три важных имени в истории отечественной музыки, три крупнейших композиторских фигуры, располагающихся по краям стилистического спектра: неоклассицизм Стравинского — в Симфонии в трех движениях (1943–1945), напоенная лиризмом почвенность Рахманинова — в его Третьей симфонии (1935–36) и предельно экспрессивный, философичный Третий скрипичный концерт Губайдулиной (2018), музыка которого органично вписывается в русло «второго» отечественного авангарда.

В названии каждого опуса так или иначе присутствует тройка. Все три опуса и по смыслу, и драматургически складываются в фигуру треугольника, основанием которого служит самая протяженная, в каком-то смысле итоговая симфония Рахманинова. Ну а вершиной — экзальтированный и напряженный диалог солиста и оркестра в Скрипичном концерте Губайдулиной, который так и озаглавлен: «Диалог: Я и Ты».

Концерт был написан по заказу Вадима Репина, посвящен ему же (и дирижеру Андресу Мустонену) и впервые исполнен в Новосибирске в 2018 году, на Транссибирском арт-фестивале. Сама Губайдулина считала этот концерт неким ответом на свое же сочинение 2016 года — ораторию «О любви и ненависти», а точнее, на небольшой эпизод из этой оратории, который называется «Гнев Божий».

Третий концерт замыкает скрипичную триаду, начатую знаменитым «Offertorium» (1981) — Первым скрипичным концертом, посвященным Гидону Кремеру и им же заказанным, и Вторым, носящим подзаголовок «In Tempus Praesens» («В настоящее время», 2007), написанным по заказу швейцарского фонда Захера и посвященным выдающейся скрипачке Анн-Софи Муттер. Идейным фундаментом Третьего концерта стали фундаментальный труд философа Мартина Бубера «Я и Ты» и отсылки к финалу струнного квартета №16 Бетховена, основную мысль которого — «Должно ли это быть? Должно быть!» — Губайдулина переосмысляет. Голос скрипки воплощает личность — мятущуюся, трагически-неспокойную, ищущую свое место в мире и окончательную истину сущего. Оркестр, равноправный участник диалога, репрезентирует — нет, не голос социума и общества, но очень близкое «Ты»: сущность, которой доверяешь, которой открываешься в самом сокровенном.

Отчетливо выраженный респонсорный принцип — тезис-антитезис, реплика-ответ — проводится на протяжении всего сочинения. Семь вариаций вырастают из лаконически сжатого интонационного комплекса — несколько нот (с выразительными малосекундовыми интонациями и парой скачков) у солирующей скрипки. И сразу же — ответ оркестра, разражающегося грохотом ударных: этот тембровый и динамический контраст лежит в основе всей драматургии концерта.

Иначе невозможно объяснить ту суггестивную мощь и обнаженность личной интонации — навзрыд, бесстрашно распахиваясь перед публикой,— с которой он этот концерт играл.

В таких случаях бессмысленно рассуждать о техничности исполнения. Да, оно было великолепно: звук, фразировка, тон подавались рельефно, выпукло, искренне, выразительно. Но еще важнее то, как трактовалась и преподносилась содержательная сторона сочинения. И как предельная исполнительская экспрессия буквально втягивала слушателя внутрь звучащей музыки.