Собирательная кампания

Парижский музей Fondation Louis Vuitton открыл затерянный мир французского коллекционера. Гюстав Файе (1865–1925) одним из первых начал покупать новую французскую живопись, и теперь его давно не существующая баснословная коллекция воссоздана на несколько месяцев, чтобы восхититься ею, прежде чем она снова исчезнет. Рассказывает корреспондент “Ъ” во Франции Алексей Тарханов.

Любому художнику приятно оказаться героем выставки в знаменитом музее, с роскошным каталогом, на обложке которого написано его имя. Но одобрил бы Гюстав Файе, что его имя стоит не на его собственной работе, а на картине Ван Гога? Он, впрочем, не был ревнив и собирал шедевры мастеров, которыми искренне восхищался. Гюстав Файе покупал картины, торговал вином, земельными участками, вкладывался в промышленность, спекулировал недвижимостью. Сам занимался живописью, был отличным графиком, делал керамику, придумывал ткани, обои и ковры, дружил с художниками, превращая жизнь в бесконечный художественный проект.

Fondation Louis Vuitton совершил чудо — заново собрал его коллекцию, распроданную потомками, и открыл публике архив, затерянный в семейных бумагах. Сделано это с таким размахом, какой может себе позволить только личный фонд Бернара Арно.

Файе родился в богатой семье виноторговцев и мог позволить себе дорогостоящие увлечения. Но деньги лишь прилагались к его вкусу и темпераменту. На его стенах соседствовали Сезанн и Матисс, Боннар и Дега, Ренуар и Тулуз-Лотрек, Вюйар и ван Донген и многие-многие другие. Через его руки прошло около 740 произведений современного искусства.

Впервые в наши дни имя Файе прозвучало при подготовке выставки коллекции Сергея Щукина в Fondation Louis Vuitton. Обнаружилось, что русский коллекционер приобрел у Файе несколько ключевых произведений. Возник вопрос: кто же этот француз, у которого Щукин покупал картины? На нынешней выставке есть фотографии тех гогеновских работ, которые уехали в Москву и теперь хранятся в Пушкинском музее и Эрмитаже. Гюстав Файе, среди прочих предприятий создавший ателье по выпуску фоторепродукций, сохранил себе их на память, пусть и в черно-белом виде.

Русские платили бешеные деньги, в двадцать с лишним раз дороже начальной цены. Файе не мог удержаться от соблазна: все же он был не только страстным любителем живописи, но и предпринимателем. И он вовсе не предполагал создавать какой-либо будущий музей, подобно Щукину или Морозовым,— он просто украшал свою жизнь. Кабы не война, щукинские и морозовские вещи, несомненно, тоже приехали бы в Париж вместе с другими шедеврами из частных собраний и музеев всего мира, чтобы дополнить и без того баснословно богатую коллекцию. А так их маленькую выставку устроил в пандан Пушкинский музей, смахнувши слезы и сказав «знай наших».

В «алтаре» парижской выставки — заглавный «Автопортрет с перевязанным ухом и трубкой» Ван Гога, написанный в 1889 году. Когда-то он висел над кроватью Файе. Картина вернулась во Францию впервые с 1937 года, ее почти не показывали. Работа украшает обложку каталога и афишу, поэтому к ней тянутся все, повторяя луврский «эффект Джоконды». Посетители зависают перед картиной, повешенной с особой торжественностью, и куда меньше внимания уделяют соседним садам и платанам того же Ван Гога, танцовщицам Тулуз-Лотрека, обнаженным Дега, соснам Сезанна, женщинам Кеса ван Донгена и другим редким или почти невиданным вещам, в том числе «Одалискам в зеркале» Жаклин Марваль, еще в начале прошлого века увезенным в Америку.

Но если Ван Гог — звезда выставки, то настоящий роман у Файе с Гогеном. Файе собирал произведения разных периодов, некоторые продавал, за некоторые упорно держался. Он хотел получить художника целиком, его мир, его развитие. «Три таитянина» Гогена, например, оставались у Файе до смерти. Другую картину, «Ундину» с рыжими волосами среди темно-зеленых волн, он хранил всего год.

Столь же важным персонажем оказался Одилон Редон. В 1910 году Файе заказал Редону декорацию библиотеки его имения в Фонфруаде. Так появились три огромных панно — «День», «Ночь» и «Тишина». Теперь эти работы впервые покинули привычное место ради Парижа. Мистик и фантаст, у которого цвет и форма будто рождены снами, оказался для Файе не просто еще одним любимым мастером. Он помог ему самому вернуться к искусству.

Декоративные работы пришлись ко двору Парижу эпохи ар-деко. Его ковры становились модными, его вещи показывали в галереях и салонах, его идеи привлекали Поля Пуаре, Жака Дусе и Жанну Ланвен. Прекрасны серии оливковых деревьев, изображенных с почти гойевской страстью, живых в своих формах и движениях.

Файе собрал одну из самых удивительных коллекций начала XX века. Но, кажется, он хотел большего. Он не просто выбирал картины, а компоновал из них собственный мир, в котором Ван Гог, Гоген и Редон становились соседями, собеседниками и участниками одной большой истории. Теперь, когда его коллекция снова (до марта 2027-го) собралась вместе, становится понятно: граница между теми, кто создает искусство, и тем, кто его собирает, гораздо тоньше, чем принято думать. В музее, созданном коллекционером, это понятно вдвойне.