«Чувство влюбленности такое летучее, нестойкое, но всё не проходит»

Интеллектуальный городской проект Дома культуры Льва Лурье «Собрание сочинений. Встречи на Невском» анонсировал нового гостя: вслед за Константином Райкиным, Андреем Могучим и Евгением Цыгановым на сцену «Коринтии» на Невском выйдет режиссер, театральный педагог и президент Александринского театра Валерий Фокин. С Невским у Фокина свои счеты — мистические. И несмотря на то, что Валерий Владимирович родился в Москве, духом Петербурга он проникся вполне.

— Боюсь, первое мое впечатление не вполне для печати. Впервые я увидел Ленинград, когда прибыл на Московский вокзал с театром «Современник». На перроне стояли пионеры, били в барабаны — нас встречали радостно и торжественно… И тут вышла труппа, и стало понятно, что только Волчек с Табаковым держались прямо, были в форме, что называется. Про остальных так нельзя было сказать — ехали весело! А если серьезно, то первые впечатления об этом городе были «литературные»: из книг, из кино, рассказов…

— Да, у меня всегда было и есть ощущение некого родного места, места, где я родился и вырос. Но мне очень нравится Питер. Нравится и созвучен его невозмутимый аскетизм, строгость. Это и мои черты. Я это люблю и понимаю. Москва, конечно, другой город, более широкий, менее формальный. Потом, Москва сегодня очень изменилась, и в этом невыгодно отличается от Питера. Который тоже, конечно, меняется постепенно, но изо всех сил сопротивляется этому. В том числе и в силу архитектуры, своего внутреннего строя. Москва в этом смысле разъехалась (не только в плане расширения административных границ), теряя лицо. Но я москвич, я здесь родился, здесь места моего детства, люди, которых я люблю, могилы тех, кого любил. Для меня понятие «чувства дома» — важное понятие. Для кого-то это неважно. Все можно поменять: и дом, и язык. Для меня — нет.

— Есть! Самое любимое место — Александринский театр. А прогулки — по его лестницам и переходам… Можно заблудиться, потом найтись — или нет… В самом начале, когда я ставил «Ревизора», то, бывало, терялся, но меня выводили. А вот Вивьен (Леонид Сергеевич Вивьен, худрук Александринского театра с 1938 по 1966 год.— «Ъ Северо-Запад»), тот, как известно, блуждал чуть ли не полдня, пока его не нашел электрик, хотя работал к этому моменту подольше, чем я, а вначале еще и артистом. А что касается маршрутов, то раньше я любил ходить в Аничков сад. Не потому, что он рядом, а потому, что там можно было нарезать круги — он меня сосредотачивал. За его ажурной оградой шумел Невский, а здесь была территория тишины, отдельной, хорошей напряженности. Сзади у тебя дворец, тут ты видишь крышу Александринки, с другой стороны шумит Невский с его машинами и людьми; и все эти такие разные аспекты жизни ты наблюдаешь в тихом, замкнутом и красивом пространстве. Но сейчас там все поменялось, к сожалению. Город тоже разрушается в этом смысле. Но что делать…

— Да, мистика есть в этом городе, и это еще одна причина моей влюбленности в него. Расскажу историю, которую, кстати, можно назвать одним из первых впечатлений от города. Я жил в гостинице «Октябрьская». И возвращался летом ночью с Васильевского острова в отель — соответственно, должен был пройти через весь Невский проспект. Шел во вполне веселом настроении, но довольно скоро почувствовал странную, неформулируемую тревогу. Сначала не понял, в чем дело. Народу — никого, белые ночи, очень красиво. А мне мысли и образы полезли в голову разные, типа «Носа», когда подходил к Казанскому собору, ерунда какая-то, в общем. А потом я понял, что этот внутренний страх возник от того, что передо мной прямой как стрела Невский, и вроде как видно далеко вперед, но все время у тебя на пути перекрестки, и ты не знаешь, что там. Вот выскочит кто-нибудь… Звучит по-детски, но ощущалось именно так: как будто каждый перекресток таил неожиданное и довольно опасное. И я помню, что прибавил ходу, потому что мне очень хотелось быстрее пройти эту прямую дистанцию, которая обещала множество неприятных сюрпризов. И это было вполне мистическое ощущение. В Москве же в старых переулках ты можешь спрятаться, затеряться — ты защищен. А тут как на ладони! Вот такая странная история, но она мне очень запомнилась.

— Я отхожу сознательно в сторону. Для этого, собственно, и покинул… Чтоб отойти.

— Есть, и немаленькие! Как и минусы, но о них все знают. Плюсы какие (но это не всегда и не у всех): ты, если начинаешь анализировать события, понимаешь, что очень многое повторяется. Повторяется при тебе и повторялось до тебя. И поэтому возраст может дать такое аристотелевское понимание: ты предвидишь начало, середину и конец. И не ожидаешь того, что не может произойти. Не ждешь невозможного, не испытываешь иллюзий. Понимаешь, что «и это пройдет…» Это не значит, что ты не должен бороться, работать… Совершенно нет! Но у тебя появляется ощущение приоритетности, что первое, что второе, что третье, а на что надо просто не обращать внимания, хотя кажется вроде первым.

— Меня продолжает удивлять моя влюбленность в этот театр, несмотря ни на что. Уже почти 25 лет я здесь — было много всего: и удачи, и сложности… Но чувство влюбленности, оно же такое летучее, нестойкое, но всё не проходит. Когда я отъезжаю, то мне хочется обратно в этот театр. Мне нравится здесь очень многое: и лестницы — переходы, о которых мы говорили, и связь с историей… Когда я попадаю в другие театры, могу оценить их красоту, качество, но не могу сравнить с Александринским. Здесь не просто атмосфера, а нечто, чем ты живешь! И думаешь: ну сколько же это может продолжаться?

— Вторую часть «Мертвых душ» на Бронной… Гоголь не менялся — он становился для меня все глубже и глубже, объемнее и объемнее. Изменения с Гоголем происходят только одни: ты все больше пытаешься его понять, а он как бесконечная матрешка — неисчерпаем.

— Если вы имеет в виду «повлияли», то конечно, это же мои любимые писатели. Как могли не повлиять, если ты читаешь Гоголя с детских лет… Но «определили» — вряд ли. Ответить сложно.

— Не согласен, что это были какие-то особенные неудачи. По спектаклям, которые я делал в этих театрах,— так очевидные удачи. А если иметь в виду мой уход из Театра Ермоловой, попытку переформатирования труппы и организации центра (что не получилось), так сейчас, в общем, понятно, что и замечательно, что не получилось. И слава богу, что это произошло так. А главное, что этот проект, как нынче выражаются, и не мог состояться — я опережал время. Все были не готовы: ни Театр Ермоловой, ни психология артистов, ни психология общественности вокруг. И сейчас-то не все готовы, а тогда был 1987 год!

— Компромисс — он разный. Важно понимать, во имя чего и в чем ты на него идешь, и одновременно не перейти черту, не изменить себе. Но диалог с властью должен быть, если он получается. Я всегда считал, что ты должен использовать все шансы, чтобы построить и сохранить театр, свое дело, свою художественную идею. Не нужно рассчитывать, что тебя поймут на сто процентов — так тебя никогда не поймет не только власть, но и единомышленники. Но если хотя бы на десять процентов услышат, то это уже хорошо.

— Совершенно не сложно, а чем старше он становится — все более и более интересно. Он вырос в очень интересного писателя, автора! И неслучайно сейчас занимается педагогикой. Мы много работаем вместе — и надеюсь, продолжим!

— Не хочется говорить подробно. Их ведь полно, не перечислять же все. Но главная сложность, на мой взгляд, и одновременно основная задача — несмотря ни на что, вопреки всему театр должен сохранять свое художественное лицо. Это для российского театра самое важное! Денег нет — так их всегда было немного. Цензура — но она была всегда: чуть меньше, чуть больше; сегодня, конечно, все усилилось и ожесточилось. Но самое главное — сохранять лицо российского театра, который вполне заслуженно все еще занимает одну из ведущих позиций в мировом контексте. Мы должны сохранить, что у нас есть.

— Я сам часто задаю себе этот вопрос и пока ответа не нашел.

— А вот после театра жизнь — это как жизнь на Марсе. Она не изведана, пока не попадешь — не узнаешь.