Когда в обществе становится душно, пора обратиться к восточной мудрости.
Тем, кто застал полноценную цензуру, не надо объяснять: древнее иносказание бывает злободневнее современного творения. Идейную и морально-нравственную атмосферу, воцарившуюся в отечественной элите, определяет целый ряд исторических факторов. Здесь и цинизм, неизбежный после революционной эйфории и присущий любой реставрации (или имитации реставрации). И беспрецедентное ресурсное изобилие, которое деформирует политическое сознание и порождает немало опасных иллюзий. И повсеместный конформизм, вызванный не боязнью репрессий, а страхом быть оттесненным от "праздника потребления". И обаяние простых рецептов, за которые хватается общество, уставшее от запутанных проблем и разочарованное неудачами в их решении. Наконец, низкий профессионализм влиятельных управленцев, которые заняли посты по принципу личной преданности.
Список можно продолжать. Но общий результат идеально выражен в двух стихотворениях китайского поэта VIII века Ду Фу. Одно называется "Радуюсь приезду ко мне уездного начальника Цуй", другое — "Изображаю то, что вижу из своего шалаша, крытого травой".
Представители российского политического и интеллектуального класса поделились на две неравные группы. Первая неуклонно увеличивается, вовлекая политиков, общественных деятелей и экспертов. Ее участники, практически ни на секунду не останавливаясь, "радуются приезду уездного начальника Цуй". Последний является в разных обличьях, в зависимости от того, возле какой ступени властной иерархии обретается радующийся. Радость, однако, всегда искренна и неподдельна, равно как и убеждение в том, будто всякий уездный начальник знает, что делает, а значит, надо со всей страстью и пылом поддержать его во всех начинаниях.
Пока жизнерадостное большинство не устает славить дорогого гостя, меньшинство возмущенно сверкает глазами, выглядывая из "шалаша, крытого травой". Они лишние на этом празднике жизни. Богатства, которыми одаряет достойнейших уездный начальник, осваиваются без участия обитателей шалашей. Некоторых этот факт глубоко расстраивает, и они громогласно клеймят вельможу и его клику. Часть клеймящих, вздыхая, вспоминает сладостные дни, когда предыдущий уездный начальник привечал их, а они бурно радовались его приездам.
Правда, многих жителей травяных построек происходящее удручает не потому, что на их долю не выпадают дары. Им и вправду обидно за родную Поднебесную, которая достойна лучшей доли. Они уверены, что принесли бы пользу любому начальнику. Но начальника польза не интересует. Милости от природы сыплются на него словно из рога изобилия, к тому же те, кто непрестанно радуется, убедили его, что сам он и есть воплощенное национальное благо. Обитателям шалашей не остается ничего, кроме как сетовать на несовершенство мира.
Что объединяет обе группы? Тот, кто встречает начальника Цуй, немедленно предлагает пригласить "соседа-собутыльника", "чтобы честно напиться троим". Сидящий в шалаше мечтает развеять грустные думы "сычуаньским вином", "только нет ни гроша, а в кредит мне никто не дает". Первые пьют, потому что в глубине души стыдятся своей нескончаемой радости. Вторые — потому, что порадоваться больше нечему. А сам начальник Цуй — от осознания того, что не способен что-либо изменить на подведомственном участке.