Бери мяч

Тенгиз Узарашвили живет в Сочи с мамой, папой и бабушкой. Тяжелую травму малыш получил при рождении. Это называется акушерский паралич: ребенок застревает в родовых путях, и в плече рвутся нервы. Рука после этого не двигается и не чувствует ничего или почти ничего. Массаж, гимнастика, припарки, электрофорез — все это не помогает. Нервные клетки не восстанавливаются, вы же помните. Нервы в плече надо просто сшить, как электромонтер соединяет порвавшиеся провода.

— Бери мячик, неси маме,— говорит бабушка.

Тенгиз берет и несет. А Маргарита смотрит на сына и видит, как каждый шаг приближает его к маленькой игрушечной неудаче.

Мальчик разыгрался, развеселился, увлекся игрой, иначе от двуручной игры уклонился бы. Он, как правило, уклоняется от двуручных игр, потому что от них Тенгизу — одно расстройство.

А мама и бабушка, наоборот, стараются Тенгиза в двуручные игры вовлечь. Нет, Маргарита понимает, что разорванные в плече нервы не восстановишь ни упражнениями, ни играми, но где-то в глубине души все равно теплится надежда: а вдруг именно сейчас получится? И от этой надежды — одно расстройство.

В пять месяцев Тенгиза прооперировали в НИИ имени Турнера в Санкт-Петербурге: пересадили здоровые нервы с голеней на левое плечевое сплетение. Операция была сложной. Но, несмотря на то что пересаженные нервы прижились, восстановить их проводимость в полном объеме не удалось. Тенгиз лишь чуть-чуть начал приподнимать руку и двигать пальцами.

Они живут в Сочи, на Абрикосовой улице,— такая улица, оказывается, существует на самом деле, а не только в песне. Маргарита рассказывает про недавнюю веселую прогулку. Они ходили в парк, Тенгиз играл в фонтане. Из всех игр и игрушек на свете он предпочитает воду. Он смеялся, ловил струйки воды правой рукой, а левая рука просто висела вдоль тела, и мальчик игнорировал ее наличие.

Потом пришли домой и играли в кубики. Это вторая любимая игра в Тенгизовом рейтинге после воды. Мальчик нагромоздил огромную башню правой рукой, а левая рука висела вдоль тела и не участвовала в строительстве. Потом башня рухнула, и произошел большой барабум. Он привел Тенгиза в такой восторг, что мальчик принялся носиться по комнате и выкрикивать что-то ритмическое. Эти ритмические выкрики выражают счастье от освоения мира.

Этим-то счастьем и воспользовалась бабушка, подсунув мальчику мяч и предложив весело: неси маме. Тенгиз взял и понес. Мяч большой, его можно держать только двумя руками.

И Маргарита видит, как с каждым шагом мяч выскальзывает. Мальчик не чувствует его, не чувствует, что мяч сейчас упадет. А еще, когда левая рука не просто висит вдоль тела, но пытается участвовать в игре, видно, что она маленькая, меньше правой.

Еще шаг, еще два, всего-то от бабушки до мамы Тенгизу надо сделать десять или двенадцать шагов, но Маргарита уже видит, что сын не донесет мяч. Дергается навстречу ему, чтобы подхватить игрушку, но не успевает. Мяч выскальзывает окончательно и звонко прыгает по полу, как будто смеется над неловкостью Тенгиза.

А Тенгиз воспринимает это как предательство. Его предало собственное тело, собственная рука. Он воспринимает это как несправедливость, потому что несправедливо, когда одна рука работает, а другая нет. И он… Нет, Тенгиз не плачет, он совсем не плакса. И он не говорит ничего. Ему два года, он мог бы уже и говорить простыми словами или даже простыми фразами, способными выразить детскую обиду на предательство собственной руки. Но Тенгиз говорит только «мама», «папа» и «ка» — каша. Потому что развитие речи (как объясняют врачи) как-то связано с мелкой моторикой пальцев, а мелкой моторики у Тенгиза вдвое меньше, чем надо,— только на одной руке.

И тогда он кричит. Это гневный крик, оскорбленный, разочарованный. Крик человека, которого предали. Сколько бы Маргарита ни таскала сына по реабилитационным центрам, сколько бы усилий ни прикладывала, ей все кажется, что это она предала. А надо просто сшить ему нервы в плече, и рука включится. Как включается электроприбор, если найти разрыв в сети и соединить провода.