На минувшей неделе в столице проходил очередной Всемирный русский народный собор. Выступления его участников неумолимо свидетельствуют: наша новая "национальная идея", по сути, сформирована
Сегодня все чаще вспоминают знаменитую фразу Бенкендорфа: прошедшее России удивительно, настоящее великолепно, а будущее лучше всего, что можно вообразить...
Фото: Владимир Богданов, Коммерсантъ
Россия все чаще грозится пойти "особым путем", не утруждаясь в определении его траектории. Однако на прошлой неделе с определениями и формулировками дело пошло веселей: состоялся XIX Всемирный русский народный собор, который обогатил наш политический язык новыми терминами.
Эксперты уважаемого собрания, заседавшего в храме Христа Спасителя (помимо духовных лиц там были и вполне светские люди — от депутата Ирины Яровой до ректора МГУ Виктора Садовничего), размышляли над сложной темой "Наследие князя Владимира и судьбы исторической Руси". В ходе обмена мнениями обнаружилось полное единодушие по ключевым мировоззренченским позициям. Все вместе эти позиции составляют вполне органичный (на взгляд участников мероприятия) коктейль идеологических и поведенческих установок, чьи основные компоненты:
— в России должно быть не гражданское, а "солидарное общество",
— разделение на "левых" и "правых" можно преодолеть в особой идеологии "социального монархизма", присущей только нашей цивилизации,
— цель движения — не чужие ориентиры (типа "демократической Европы"), а свои исконные: мы призваны построить "державную Россию".
Иными словами, на смену "суверенной демократии" приходит новая идеологема — социальный монархизм. Такой крутой замес экспертным сообществом встречен неоднозначно.
— Не может, конечно, не удручать вторичность построений всех наших идеологов особого пути,— считает Алексей Малашенко, председатель программы "Религия, общество и безопасность" Московского Центра Карнеги.— Перед нами прямая калька западных образцов, без попытки рефлексии: у них такое общество, а у нас будет эдакое, лишь бы все наоборот. Главное для "особистов" — это оттолкнуться от всего западного, и для этого отталкивания без разбора используется все, что найдется подручного в нашей культуре: так Бердяев внезапно оказывается в одной связке с Ильиным, социализм становится синонимом монархизма и так далее. Парадоксальным образом, для конструирования своей "особости" приходится жертвовать нюансами и богатством собственной культуры, причесывая ее на государственный лад.
Ирина Сандомирская, профессор Центра балтийских и восточноевропейских исследований Университета Седертерна (Швеция), заметила, что темы "особого пути", "русскости" периодически возникают в отечественной политической риторике и всегда сопровождаются бурным словотворчеством и показной нелюбовью к Европе. Начинается все с попыток сформулировать и "научно" обосновать, почему мы лучше всех. Потом под "научную" базу подводят эмоциональный компонент: утверждается, что "особость" нашего Отечества грозят уничтожить западные враги. Так возникает Родина, которая "всегда зовет", и Отечество, которое "всегда в опасности".
Одним из первых создателей "светской религии Отечества" исследователи считают героя пушкинских эпиграмм и госсекретаря Александра Шишкова, обосновавшего примат государственных интересов над частными и необходимость противостоять "ложным умствованиям" Запада (заметим, сам Шишков Европу любил и тратил карточные выигрыши на посещение Флоренции и Рима). Впрочем, в законченную формулу эти начинания отлились в уваровской "теории официальной народности", до сих пор обожаемой российскими особистами,— "православие, самодержавие, народность". Как отметил историк Сергей Соловьев, граф Уваров придумал "православие — будучи безбожником; самодержавие — будучи либералом; народность — не прочтя в свою жизнь ни одной русской книги, писавши постоянно по-французски и по-немецки", вследствие чего автор "официальной народности" может по праву носить титул первого российского политтехнолога, грамотно и цинично выполнившего госзаказ на "особую идеологию".
Сегодня мы наблюдаем презентацию ее современной версии в виде концепции "социального монархизма", которая выглядит как попытка примирения России с собственным прошлым: мол, и царь у нас святой, и КПСС — строительница индустриализации и Великой Победы. Уже и соответствующие выставки, примиряющие все со всем, проводятся, и официальные речи звучат. И все чаще рефреном проходит: взять нас извне невозможно, стало быть, главная угроза стране — это внутренняя смута, разрушающая единство. Так и подмывает спросить: разберемся с нею и будет счастье?
Между тем страна, которую "замешивают воедино", продолжает жить в легкой шизофрении от бесконечного сочетания несочетаемого: у нас одновременно проводится генетическая экспертиза останков царской семьи, умученной большевиками, патриарх призывает увидеть "красоту подвига нашего народа в 20-30-40-е годы", а на епархиальном сайте Новосибирской митрополии висит загадочный текст о "Красной империи", "которая строила новую, солнечную цивилизацию, общество созидания и служения" и на которую Запад "натравил" Третий рейх...
Впрочем, такие противоречия не многих смущают. А представители "православного большинства" (этот термин тоже прозвучал на минувшей неделе из уст протоиерея Всеволода Чаплина) и вовсе от обретенной ясности испытывают нечто близкое к эйфории. В Госдуме уже одобрили в первом чтении законопроект, ужесточающий контроль над религиозными организациями, получающими зарубежное финансирование, а по ряду телеканалов прошли сюжеты, призывающие быть бдительными при встрече с "сектантами", причем в качестве "сектантов" показывали представителей признанных протестантских церквей.
— Политическая религия — это наша новая реальность, имеющая мало общего с православием,— считает Борис Кнорре, религиовед, доцент НИУ ВШЭ.— Церковь превращается в приводной ремень государственной машины, как в целом и задумывалось еще в 1993 году, когда Всемирный русский народный собор создавался при участии вице-президента Александра Руцкого, чтобы укреплять государственную идеологию. Но все эти игры очень опасны: мы добились того, что фундаментализм стал респектабельным.