Заметки на полях русской сказки
Фото: Олег Харсеев, Коммерсантъ
Мы живем в сказочной стране, где главные законы — это законы волшебной сказки. А это значит, что момент чуда, мистических вторжений гораздо более важен, чем момент, связывающий нас с реальностью. В сказке люди делятся не на правых и левых, а скорее на тех, кто служит добру или злу, на своих и чужих, на верхних и нижних.
Наш мифический мир не имеет отношения к той реальности, о которой знают в Европе. Сказка творит чудеса, а с другой стороны — абсолютно все мистифицирует. Тут не допустят никакой самоиронии.
В системе сказки верховная власть призвана служить стране мистическим образом и исполнять задания, которые мало известны ей самой. Потому что наш богатырь движим силами, а не является личностью. Он созревает при помощи страстей, которые заложены вне его. И говорить, какую роль играют герои сказки, можно только в конце истории, когда сказка закончится и ее можно будет проанализировать.
Сказка и история — не одно и то же. Сказка может и прерваться. Потому что в мире существует все-таки не только Россия. А в мире плохо себе представляют, что Россия — сказка. Они выжимают из нее какую-то реальность, и ничего не получается. Происходит сбой ценностей, сбой понимания.
Конечно, жизнь в сибирской деревне выглядит совершенно иначе, и нет смысла спрашивать: достаточно ли им этого? Они живут в другом мире. Почему санкции Запада не действуют? А разве их кто-то на Алтае заметил?
Я живу в сказочном пространстве, но принадлежу сказке условно, я ее анализирую. Я живу как исследователь Арктики. У меня где-то в теплых широтах есть квартира, семья, дети, а я сижу и ковыряюсь во льду. Россия ведь отвечает не только за себя, она отвечает вообще за человеческую природу. А тема человеческой природы притягивает писателя, как медведя мед.
У меня было парижское детство, и это дало мне возможность посмотреть на эту сказку и чужими, и своими глазами. И от этого анализа всегда возникали большие хлопоты. Поэтому я наших витязей понимаю: зачем анализировать сказку? Надо пользоваться ею: в сказке — и меч, и щит, и конь, и драконы...
Сказки есть у всех народов. Но мы гордимся российской сказкой именно потому, что она выглядит более всеобъемлющей, чем любая другая. Не будь сказки, на чем держалась бы Россия в реальности? На самоедстве. Она поедает собственные ресурсы. Самоедство приводит к истощению. Идет время. Сначала она поедала людей в ГУЛАГе. Появилась нефть — правь дальше! Кто-то же благоволит к России, давая ей все новые ресурсы? Выходит, кроме законов экономического развития есть еще сказочные закономерности. Эту сказку можно назвать как угодно, но нельзя назвать ее неинтересной.
Я наблюдатель, но не безучастный. Поскольку я принадлежу России, я хочу, чтобы в этой сказке росли золотые яблоки, а не гнилые бананы. Другое дело, что я не могу ничего сделать такого, чтобы эти яблоки тут же выросли. Я могу только рассказать, почему их мало.
Да и есть такие углы, закоулки сказки, которые мне самому нравятся. Например, люди в России грезят наяву, я вижу это и на Украине. Интересно жить в стране, которая демонстрирует такое активное воображение. Правда, мы не столько интересно живем, сколько интересно рассказываем. А ведь умение интересно рассказать — это умение переключить свое воображение со вздоха на выдох, не в себя вбирать, а обратно выдавать.
Как люди мы несовершенны. Мы можем вылезти одной ногой из национализма и попасть в бескрайние просторы политической корректности, там запутаться. В Европе особенно ощущается некий террор безопасности. Нас когда-то терроризировал КГБ, а там (естественно, toutes proportions gardees) как будто орудует Комитет европейской безопасности. Но, оберегая себя, Европа в конце концов оберегает себя от жизни. Ницше говорил, что "ручной" человек теряет свои естественные роли — и гендерные, и прочие природные повадки.
Вот проблема: одни из сказки никак не вылезут, а другие, уйдя от сказки, уже уходят от человеческой природы. Мы за последние 100 лет очень сильно изменили человеческую природу. Еще в начале ХХ века девушки гордились тем, что их молодые люди разрубали пополам врага саблей, а сейчас скажи на свидании девушке: я сегодня утром порубил кого-то... И что делать с этим изменившимся человеком, мы пока не знаем. В реальности, лишенной рисков, человек остается без мускулов, которые, видимо, ему необходимы. Насколько человек должен быть агрессивен? Насколько он должен быть охотником? А если он перестает быть охотником, что ему остается? Эти все вопросы надо задавать и решать.
Те, кто выходит в космос политической корректности, относятся к российской сказке с презрением. Но жизнь как острота переживаний интересней все-таки здесь. Напрасно Запад считает Россию грязной, полной тараканов комнатой европейского дома. Казалось бы, достаточно пройтись пылесосом, и мы будем жить вместе долго и счастливо. Но Россия — не комната, а отдельный дом, стоящий неподалеку. Неслучайно Пушкин использовал метафору — "в Европу прорубить окно". Окно можно прорубить главным образом в здании.
Существует набор российских ценностей, не отличимых от европейских. Чехов, Пастернак, Ахматова, среди многих прочих, исповедовали общеевропейские ценности. На них Запад опирается, считая, что Россия — вроде бы часть западного мира. Между тем, если пойти по стопам обычного россиянина, станет видно, что с Европой он имеет мало общего.
Европа самокритична, но ее проблема — в самодовольстве, чувстве собственного превосходства, она объявляет готовность к исправлениям, но на собственных условиях. У Европы ограниченное восприятие, и когда к ней обращается человек из другой культуры, она часто не понимает, о чем речь, и выражает недовольство. Ей не нравится, что ее позволяет себе критиковать тот, кто пришел из "гниющей страны". Ладно бы это хотя бы был американец, но русский-то по какому праву?
Главная беда Европы — отнюдь не экономика. А то, что этот большой культурный проект подходит к концу (нужно думать о новом, но как?) и место мыслителей заняли бюрократы, которые сделали своим приоритетом безопасность.
Запад живет в иллюзии, что Россия — это потенциально европейское государство, где только временно был установлен "режим политического безумия". Эта катастрофическая ошибка вылилась в трагедию на Донбассе, где столкнулись две системы ценностей: европейская и российская. Впервые за долгое время на континенте дошло до войны за ценности. Войны, которая доказала, что Россия не принадлежит Европе, войны, которая уничтожает братство соседних народов и шрамы от которой останутся навсегда.
Сегодня Россия переживает странный период, когда она почти ничего не дает миру. Ни в химии, ни в физике, ни в моде, ни даже в балете. Россия хочет возродить империю, чтобы оправдать свое сказочное существование, но империя шутовским образом требует императора. Вся концепция власти основывается сейчас на том, чтобы государство было сильным, чтобы его боялись и уважали. Это, в свою очередь, должно сплотить общество и отвлечь его внимание. Но что принесет будущее? Цены растут, и люди не могут этого не замечать. Или наступит тотальная мобилизация, или расцветет пофигизм, или российская интеллигенция снова выступит против власти.
Но я заряжен очень дальним оптимизмом: потенциально Россия готова к появлению множества талантливых людей, способных поставить новую планку качества, как когда-то Игорь Стравинский, Василий Кандинский или Казимир Малевич. Россия взяла паузу, но это не означает, что она больше ничего не совершит.
Россия еще долго будет мучить мир и себя, потому что ее будущее остается для нас полной загадкой. По моему мнению, Россия вырастет одновременно слабой и сильной страной. Сильной, потому что она отправится на поиски Бога, а слабой, потому что она будет драматически биться за то, чтобы интегрироваться как достойная часть в мировую цивилизацию, не остаться провинциальной империей.