Толкователи сновидений

       Станет ли нормальный человек платить $100 за возможность просто поговорить в течение часа о личных проблемах? Бывает и такое. Некоторые платят эту сумму и по три раза в неделю — психоаналитику. Кругом бедность, выборы, война компроматов, передел собственности, а они возлежат на кушетках и рассказывают, как им приснилась шляпа.

Волшебный рубин
       Если бы я мог позволить себе частную жизнь, я бы немедленно застрелился. В моей компании принято частной жизни вообще не иметь. Сына видеть раз в неделю. Жену — только спящей. В автомобиле чувствовать себя уютнее, чем дома. Поэтому у меня не может быть личных проблем, а проблемы на работе являются частью условий игры трудоголиков.
       Вот воскресенье, все идут в кино смотреть "Матрицу", а я тащусь черт знает в какое Строгино, где в детском садике проходит конференция психоаналитиков.
       На детсадовском заборе бумажная стрелочка с надписью "Конференция". В актовом зале, под выставкой каляк-маляк, в офисных креслах сидят пятьдесят человек с каким-то особым мягким шиком в манере одеваться. (Из тысячи людей я бы вычислил психоаналитика по этому еле заметному бонвиванству.)
       Господи, откуда в Москве столько психоаналитиков? И где они достали в детском саду столько офисных кресел? Я сажусь в заднем ряду и слушаю. Докладчик рассказывает, что жил да был в одной стране халиф, который запретил подданным петь. И все перестали петь, кроме одного дервиша. А дервиш был еще и обладателем редкого рубина...
       С ума сойти! И за это они берут $100 в час?! Кажется, речь в докладе шла о том, как докладчик лечил женщину, которая то ли не могла забеременеть, то ли каждая ее беременность кончалась выкидышем. При чем здесь халиф, я не знаю, но в зале кивают.
       — Плоть — это дом души,— говорит докладчик.— Дом этот может быть уютным, а может оказаться тюрьмой, и даже с камерой пыток.
После этих слов все идут пить кофе.
       
Образ жизни
       Давно подсчитано: курс психоанализа — что на Западе, что в России — стоит приблизительно столько же, сколько загородный дом. Имеет смысл: в теле душа бывает все-таки чаще, чем тело в загородном доме.
       Мы сидим в крохотной детсадовской комнатке с аналитиками Викторией Потаповой и Павлом Качаловым, и они рассказывают.
       Сначала надо получить медицинское или психологическое образование. Потом — 8-10 лет клинической практики. Потом нужно самому пройти курс психоанализа. Это приблизительно четыре года по четыре раза в неделю. (Умножайте на $100 за сеанс.) Потом — несколько лет в психоаналитическом институте — $1500 за год обучения. Время от времени — супервизии, то есть разбор полетов с более опытным коллегой.
       В итоге получается, что выучиться на психоаналитика можно лет за двадцать, потратив на это $30-35 тыс.
       — А гранты,— спрашиваю,— бывают гранты на психоаналитическое образование?
       — Никаких грантов,— отвечает Потапова.— Человек должен тратить на психоанализ свои кровные, иначе никакого психоанализа не получится. Вы должны отказаться от постройки загородного дома. Понимаете, если человек решил стать психоаналитиком, это навсегда. Это другой образ жизни.
       — Какой?
       — Во-первых, у вас появляются жесточайшие обязательства по времени. Вы не можете никуда уехать. Вы гарант стабильности пациента.
       — А если у вас температура или острый аппендицит?
       — Бывает, но редко. Психоаналитики вообще редко болеют. Видите ли, часто болезнь является сообщением о внутренних неполадках. У меня был пациент, который болел дерматитом от того, что в детстве мама его не любила. А мы привыкли все проговаривать, и поэтому тело аналитика освобождается от необходимости болеть.
       — Вы правда считаете всякую физиологию посланием?
       — Часто это и есть послание.— Потапова пожимает плечами.— Если, например, во время сеанса я вдруг начинаю засыпать, что это? Просто не выспалась или это сигнал?
       Дальше Потапова рассказывает, как заснула однажды во время сеанса и благодаря этому нашелся ключ к болезни. У нее была пациентка по имени, предположим, Элеонора. Потапова особенно настаивает на том, что имя было строгим и холодным. Элеонора пришла с жалобой, что, дескать, у нее нет чувств. Она была настоящей красавицей, работала манекенщицей, зарабатывала прилично. Мужчины для нее были этакими папиками, которые содержали ее, и она им была за это благодарна. В процессе анализа Элеонора созналась, что она уродец. Не просто дурнушка, а самый настоящий монстр, жаба. И надо прятать свою жабью сущность за макияжем, умением ходить, одеваться. Еще Элеонора созналась, что она клептоманка и высшее возбуждение испытывает, воруя яблоко из супермаркета.
       И тут Потапова заснула. Элеонора стала упрекать ее, что, дескать, та ее не слушает и никогда не называет Норочкой, а всегда только Элеонорой.
       — Как мама! — крикнула Элеонора. И Потапова проснулась.
       Заснув на сеансе, психоаналитик как бы стала матерью девушки Элеоноры. А мать никогда не замечала Элеонору.
       Поговорив об этом, Элеонора почти сразу вспомнила про фамильное кольцо, которое украла у матери, будучи пятилетней девочкой. Кольцо переходило по наследству и было в семье как бы символом женственности. Через несколько дней девочка поняла, что никогда не сможет открыто носить кольцо, то есть, в интерпретации аналитика, никогда не сможет быть женщиной. Потихоньку подбросила кольцо матери под кровать и с тех пор не испытывала удовольствия ни от чего, кроме воровства.
       
Новые русские дети
       — Вот, значит, какие проблемы у новых русских?
       — Не только у новых русских,— улыбается Потапова.— И не столько у новых русских. В Европе или в России к психоаналитику ходит в основном интеллигенция. Люди с высшим образованием, которые находят облегчение в том, чтобы говорить о своих проблемах. Когда я уезжала из Франции, мои тамошние коллеги сомневались, что в такой замкнутой стране, как Россия, люди могут быть достаточно открыты для психоанализа. Но люди везде одинаковые. Разве что в России общество можно считать немного более инфантильным.
       — В каком смысле?
       — В том смысле, что ребенок считает, будто мир придуман для него, и очень горюет, когда приходится перестать быть ребенком. Если он ударился о стол, родители говорят, что это стол его ударил, и бьют стол, хотя виноват ребенок. Точно так же правительство России бьет чеченцев, хотя виновато само. Беда в том, что мы хотим жить в соответствии с принципом удовольствия, а приходится в соответствии с реальностью.
       Я мотаю головой. Ничего не понял. И тогда Потапова рассказывает мне историю про мальчика.
       — Детям нравится сосать грудь. Но рано или поздно приходится научиться есть ложкой.
       Как то раз пришли к Потаповой мама с сыном. Она говорила про него "мой мальчик", а сыну было уже под тридцать. "Мальчик" был алкоголиком и наркоманом. Несколько раз пытался покончить с собой и постоянно попадал в автомобильные катастрофы.
       Он рос без отца. Матери казалось, что отец недостоин воспитывать сына и вообще может подать ему дурной пример. Мама посвятила мальчику себя целиком и, как она говорит между прочим, ни с кем не изменяла. Кому? Сыну?
       Несмотря на все старания, к концу школы мальчик начал пить и стал рассеянным до такой степени, что даже не сумел получить школьного аттестата.
       Аттестат мама купила. И в институт сына устроила. Мальчик пытался было жениться, но, едва познакомившись с невесткой, мама сказала, что та мальчика недостойна, и оказалась права. Через несколько месяцев молодые развелись.
       Мальчик пил все больше и требовал, чтобы мать купила ему квартиру. Покупка квартиры стала как бы сигналом к тому, чтобы употреблять еще и наркотики, хотя заботливая мама звонила 30-летнему малышу по десять раз в день и спрашивала, надел ли он шапку.
       — Я не могу пересказать вам все наши сеансы,— как бы извиняется Потапова.— Но суть в том, что этот мальчик как личность, в сущности, никогда и не рождался. Все делала за него мать. Она пожертвовала для него жизнью. И он должен был в ответ пожертвовать своей. Попытки суицида — это попытки расплатиться. Вообще, наркомания, как правило, основывается на инфантильной связи с матерью. Вот вам и пример противоречия удовольствия и реальности. Удовольствие матери — всегда быть с ребенком, реальность в том, что он вырос.
       
Проблема номер шесть
       Экспресс-опрос знакомых не из новых русских убедил меня в том, что многие из них посещают-таки психоаналитика. Правда, платят не $100 за сеанс, а $20.
       — Видишь ли, старик,— сказал мне один известный журналист.— Я совершенно не верю в весь этот фрейдистский бред с образом отца, эдиповым комплексом, страхом кастрации. Просто я думаю, что люди делятся на, скажем, десять основных групп. И у каждой группы бывает по десять основных проблем. При достаточном опыте аналитик за несколько ходов определяет, к какой ты относишься группе и какая у тебя проблема. Решение проблемы он опять же знает наперед из опыта. И сотня сеансов уходит на то, чтобы подвести тебя к правильному решению так, чтобы тебе казалось, будто ты сам все это придумал.
       — Так, может быть, легче действительно самому придумать?
       — Нельзя. Ты ведь себя переоцениваешь. И ни за что не сознаешься, что относишься к группе #9 и имеешь проблему #6.
       Виктория Потапова говорит, что действительно, люди на группы делятся, а проблемы могут быть пронумерованы. Но навязывать пациенту свои схемы нельзя, и психотерапевты, которые так делают, зовутся "дикими аналитиками".
       — А какая разница,— спрашиваю,— между "дикими" и "культурными"?
       — Двадцать лет обучения и $30 тыс. Настоящее психоаналитическое образование не может не привести аналитика к пониманию собственного несовершенства. Работа рано или поздно натыкается на какой-то барьер, который ты не можешь преодолеть сам, без помощи пациента. А пациента понять нельзя, если заранее отнес его к группе #9 и решил, что у него проблема #6. Надо научиться слушать, а это дело нелегкое. Надо научиться безусловно принимать все, что пациент скажет — от признаний в любви до обвинений в алчности. Это у нас называется "контейнировать".
       — От слова контейнер?
       — Да, контейнер для мусора. У меня был один пациент, который обращался к психотерапевту за советом, как развестись с женой и жениться на любовнице. Психотерапевт советовал. Через год пациент снова обращался за советом, как развестись с женой и жениться на любовнице. Только любовница на этот раз была уже другая, а женой оказывалась та женщина, которая год назад была любовницей. И я уверена, что без хорошего анализа это продолжалось бы без конца.
       Качалов рассказывает, что цена на психоаналитический сеанс действительно может варьироваться раз в двадцать. Для коллег, врачей и психологов сеанс стоит, например, $25. Для студентов вообще копейки — $10. Для клиента с улицы — $50-100. На Западе то же самое стоит $100-200.
       Потапова и Качалов утверждают, что образование, признанное Международной психоаналитической ассоциацией, имеют в России только трое, а серьезно учатся человек десять.
       — Дело же не в том,— говорит Качалов,— сколько аналитиков приходится на душу населения. Когда мы учились во Франции, мы работали врачами в госпитале Эскироля, в знаменитом Шерантонском приюте. Так вот, там психоанализ является системообразующей наукой, основой основ. Там даже медсестры знакомы с психоаналитическими теориями, а потому не просто раздают таблетки, а участвуют в лечебном процессе.
       — Позвольте,— я начинаю беспокоиться за сохранность своего трудоголического рая,— зачем же мне разбираться в собственной внутренней жизни, если все нормально? Я так считаю: не тронь говно, оно и не воняет.
       Потапова смеется: — К нам обычно обращаются жены трудоголиков. Потому что не могут забеременеть, потому что их мучает одиночество, потому что дети вдруг начинают воровать или врать. Вы же ведь наверняка не помните, когда в последний раз получали удовольствие от обстоятельного обеда?
       
       ВАЛЕРИЙ ПАНЮШКИН