Пригов столько насмешничал над смертью вообще и над жанром некролога в частности, что о его собственной смерти пафосно не напишешь. «Понесла ты в эту ночь и не сына, и не дочь, а тяжелую утрату. Понесла ее куда ты?» Он как-то сказал: я не из той поэтики, в которой есть слово «гениально». Он вообще иногда называл себя антипоэтом, а с антипоэтом ведь все другое. О нем лирически не напишешь. Существование Пригова в литературе было весьма необычно: только у самых упорных и последовательных обэриутов встретишь что-то подобное. Тексты сплошь абсурдистские, по большей части смешные. Отношение к ремеслу — серьезное, истовое, религиозное. Биография трагическая. Чтобы писать некролог о таких людях, надо быть одним из них.
Мне есть в чем покаяться перед Приговым, потому что по молодости лет мне казалось, что его антипоэтика отменяет поэзию вообще; на самом деле в этом ощущении виноват был, разумеется, не он, а его ретивые интерпретаторы, утверждавшие, что после Пригова уже нельзя писать по-прежнему. Сам он был совсем не тоталитарен и к чужой лирике относился вполне уважительно. Главное же — со временем выяснилось, что Пригов писал как раз нормальную лирику, хронику распада сознания, очень семидесятническую по сути — и такой оставшуюся навсегда. Он действительно поэт как бы без развития, сформировавшийся поздно, зато уж окончательно. И мировидение его осталось таким, как в 70-е. Главная особенность этого мировоззрения — понимание государства как огромной, страшной и непобедимой силы: в жизни и философии человека времен позднего совка оно в самом деле играло роль определяющую. Милицанер — ранний приговский герой — был еще самой невинной и человечной маской этого государства; само же оно было иррациональной силой, такой же, как смерть. Оно присвоило пафос и исключило возможность им пользоваться; оно обступило со всех сторон и распоряжается всем: «Отчизна лишь, исполненная смысла, положит нам — где жить, где умирать». Личное существование этого смысла лишилось, поскольку у отдельного человека какой же смысл? Как скажут, так и делай. В приговской метафизике смерть — одна из разновидностей государства, против нее тоже не очень-то попрешь. Вот это разделение на официальных и неофициальных — или, если угодно, живых и мертвых, существующих и несуществующих — было основой приговской картины мира, и он всегда был среди несуществующих, да еще и ежесекундно уличаемых в том, что он не существует как-то неправильно. Смешно думать, будто у нас что-то изменилось с тех пор. Что делать человеку, теснимому смертью? Юродствовать, анализировать механизмы власти и развенчивать ее инструменты; одним из таких инструментов Пригову казался пафос — вот он с ним и разбирался, но серьезности его лирики это отнюдь не отменяет.
А случались у него и чрезвычайно лирические высказывания:
Пора наступает, пуста и нежна,
Когда что ни день, то отвага нужна.
Но всюду такой воцарился Восток.
Он знает один окончательный срок.
А я на две части делю пустоту.
На нежную эту, на страшную ту.
... Приговский способ выживания остается в силе: осталось найти в себе источник не только страха, но и нежности — и по мере сил что-нибудь делать дальше.
Фото АЛЕКСАНДРА КАРЗАНОВА