ЭКСПЕДИЦИЯ

Не было в жизни русского человека прошлого века фигуры более значимой, чем простой милиционер. Многие его настолько боялись, что даже переставали пить... Это относится даже и к путешественникам.
Со временем путешественников станет среди нас так много, что мир начнет меняться с умопомрачительной для сегодняшней жизни быстротой и изменится окончательно.

Дул холодный пронизывающий ветер, так что руки мерзли даже в карманах куртки. Кожа на руках сразу огрубела. Я не люблю эту зимнюю кожу: она трескается и кровит, будто ты только что подрался. И болит, естественно. Но я шел домой довольный прожитым днем.

Как это вам объяснить? У меня бывает в году два-три библиотечных запоя. Когда я начинаю интересоваться и читать. Дни напролет. И этим как бы подтверждаю, что я мыслящее, так сказать, существо, и в некотором смысле еще интеллигентный человек, хотя, в общем, каждый день дает тебе достаточно поводов думать, что ты дерьмо собачье.

Но с этим главное — не соглашаться. Просто не соглашаться — и все.

И читал я, что важно, Гмелина. Самуэля Готлиба. Это такой был великий русский путешественник немецкого происхождения, которого Екатерина II выписала из Германии для описания своей фантастической империи. Что тот с поразительной добросовестностью и исполнял, покуда здесь, на чужбине, и не погиб. С немецкого в 1777-м был переведен на русский составленный им труд «Путешествие по России для исследования трех царств природы». Пре-вос-ход-ная вещь! Никогда прежде не думал, что буду зачитываться авторами XVIII столетия! А вот: не мог оторваться. Столько простодушия в этих описаниях, столько любознательности, столько наивной заинтересованности и подлинного поэтического чутья!

К тому же, успел забежать на почту и подписаться на «Иностранку». Не потому что я сноб. А просто журнал хороший. И я когда его читаю, то ощущаю, что причастен как бы к мировой интеллектуальной жизни. К мыслям нашей планеты. Это, видимо, не так, просто ощущение такое.

И после всего этого радостный иду домой, раздумывая, что купить в магазине, потому что жена уехала в Саратов. У нее мама умерла. Причем дважды. Дважды пережила клиническую смерть. У нее был бронхит, приступ удушья, и врачи ей вкатили такую дозу эуфиллина, что у нее моментально остановилось сердце. И второй раз устроили ей что-то в этом роде. В общей сложности двенадцать минут она пробыла уже т а м. Но поскольку в конце концов она все же осталась жива, я по телефону попросил жену, чтоб она полюбопытствовала, видела ли ее мама эту трубу и свет в конце туннеля. Свет, который и есть смерть. И она, знаете, что передала? Что смерть — это как музыка. Не в смысле звука, а по ощущению просто.

Не знаю, как по-вашему, а по-моему, так это офигительно.

А в больнице не кормят и нет постельного белья.

И лекарств нет.

То есть пережить клиническую смерть там можно, а выздороветь — бог его знает.

И так иду я, думая надо всем этим одновременно, потому что на мне осталась дочь, и нам бы надо чем-то поужинать. Рядом рычит и скрежещет Проспект Мира — остановившаяся железная река, сплошная непроходимая пробка, в которой заживо, в автомобилях, похоронены примерно сто тысяч человек. Она не двигается вообще, потому что часть автомобилей вклинилась поперек движения и не может уже выклиниться. И я еще подумал, в каком я, пешеход, нахожусь выгодном по сравнению с ними, автомобилистами, положении. Потому что пробка для нервов — это все. В пробке самое поганое — это массовый психоз, когда все начинают сигналить, переть друг на друга, подставлять бока на слабо, типа: «попробуй, поцарапай». После этого пробку можно только распиливать. Не представляю, как она рассасывается. А мне хорошо, я двигаюсь независимо в любом направлении. И вот с этими мыслями сквозь сплошной затор, маневрируя между автомобилями, перехожу крошечный проулок, у которого и название соответствующее — улица Бочкова. И уже перейдя, замечаю, что на меня из подворотни обращают внимание два мента.

Ненастоящие какие-то два мента, в очень новых формах и очень молодые. Какие-то ребята вообще, но в формах просто.

Один открыл рот и обратился:

— Э-э-э, — говорит, — молодой человек... Постойте! Документы...

Я хотел пройти мимо, но из-за хорошего, что ли, настроения остановился.

— Что вам? Паспорт? Вот.

Я понимал: город, темнота, Чечня, проверки. Надо быть лояльным, это вынужденная напряженность...

— Пройдемте в отделение, там мы составим протокол, вы заплатите штраф...

Когда влипаешь, всегда есть доли секунды, когда ты упорно не понимаешь, что влип. Я приветливо улыбнулся этим уродам:

— Какой штраф? — сказал я. — У меня дочь одна дома. Она меня ждет. И потом, какого черта?

— Вы перешли улицу в неположенном месте, составим протокол о нарушении ст. 122 Кодекса об административных нарушениях, вы заплатите штраф, все быстро...

— Я перехожу эту улицу в этом месте всю свою жизнь. Здесь затор. А потом, у меня ребенок дома...

— У всех что-нибудь дома...

— Давайте, я заплачу вам здесь. У вас есть квитанции? Или без квитанции...

— Нет, в отделение надо.

Их было двое, потом стало четверо. Бежать? Бесполезно. Снять рюкзак и ударить им по первой попавшейся башке? В рюкзаке у меня лежала электродрель. Но трое других? Менты — это ведь не шутка, это машина. Дома меня ждет дочь. Она вряд ли обрадуется, если я сгоряча прикончу милиционера. За это меня по головке не погладят.

Мы пошли дворами. Я их вел. Отделение свое, районное, я в нем паспорт получал.

В отделении мне приказали вынуть все из карманов и сложить в рюкзак. Прямо была какая-то ментовская дверь, слева женская камера, справа мужская. За толстую решетку камеры держались руки белые и черные, негритянские. А потом и лица я различил — несколько белых и два черных. Те, ненастоящие менты, которые меня привели, сразу куда-то исчезли. Подошел другой, видавший виды мент — этот был настоящий. Взгляд — пепел. Костер давно угас. Лицо серое. Голос без интонаций. Прошелся по карманам, обыскал.

— Курево не спрятал?

— Нет, — сказал я.

— Только попробуй закурить, — сказал он и повернул ключ в замке камеры.

— Я думал, мне надо заполнить протокол и заплатить штраф, — сказал я.

— Кто ты такой, чтоб заполнять протокол? — с неожиданной хищной готовностью усилил он голос. — Сотрудник милиции? Ты, неизвестно, кто. И составлять протокол будет дежурный инспектор, понял?!

Камера открылась и закрылась.

«Басаев вас всех йебет» было написано на зеленой стене.

Вы, может быть, спросите, почему я не достал свое журналистское удостоверение и не закричал, чтоб меня немедленно выпустили. С тех пор, как началась экспедиция, я его вообще не достаю. Это нечестный ход. В экспедиции у тебя не должно быть прикрытий. Тогда и будешь воспринимать мир без завес, как все наши соотечественники. Экспедицию я придумал летом, когда понял, что давным-давно живу уже не в том городе, в котором родился тридцать девять лет назад, а в каком-то другом, незнакомом. И чтобы понять, что это за город, есть только один способ — каждый день выходить в Москву, будто видишь ее в первый раз. Как будто это город в другом государстве или даже на другой планете. Это очень интересно. Хотя и опасно немного. Но постепенно я начинал разбираться в окружающем, да и в себе самом.

Очутившись в камере, секунды две я испытывал страх, доходящий до тошноты.

Потом я увидел людей.

— За что? — спросил кто-то.

— Перешел улицу в неположенном месте.

— Вот. Как я. У них завтра праздник. День милиции.

— А, — сказал я и понял, что больше не боюсь.

Однажды или дважды я видел КПЗ извне. Там всегда сидела какая-то пьянь, люди с подбитыми глазами, потерпевшие полное или частичное жизненное крушение романтики и просто сволочи, обязательно, все равно, пьяные. Со мною же в камере находились люди, из которых ни один не выпил даже стакана пива. Один, видимо, татарин, нервничал. Он держался за прутья решетки и кричал каждому проходящему в форме: «Товарищ майор! Товарищ майор!» Особенно кричал, когда видел капитана. Я быстро понял, что эти крики доставляют проходящим только радость и перестал требовать дежурного. В камере нас было шестеро. На нарах сидел совершенно уже обвалявшийся в Москве азербайджанец, торгующий в ларьке неподалеку, с ним симпатичный парень-хохол из Кременчуга (монеткой он задумчиво выцарапывал на стене: «Кременчуг») и два негра. Все нормальные люди. Один негр был поужаснее, другой симпатичный, интеллигентного вида, кажется, студент. У него встревоженное было и несчастное лицо, он, как татарин, все время подходил к прутьям клетки, будто нервное плененное животное. Поосвоившись, я спросил негров: «Ребята, а вы откуда?».

— Из Камеруна, — сказал кто-то из них.

— Мир изменился, — зафиксировал я.

Потом еще зафиксировал, что в камере все хотят курить.

Я тоже захотел курить. Можно было бы сделать несколько затяжек, пока коридорный уходил подальше, чтобы размять ноги.

— Позовите, пожалуйста, дежурного! — снова закричал татарин, завидев капитана. — Товарищ майор! Могу я поговорить с вами?! С глазу на глаз?

— Нет, не можете.

— Понимаете, меня девушка ждет...

— Ничего, подождет.

В это время привели еще одного. В длинном дорогом пальто, красивого молодого мужчину. Он был бледный и злой. Армянин. Живет неподалеку. Женат на москвичке. Документы в порядке. Попадает за неделю в третий раз. «Знаешь, — сказал он. — Мне когда паспорт отдают, всегда говорят: у вас документы в порядке, можете не беспокоиться. Я спрашиваю: а нос? Мне за него тоже не беспокоиться? Что мне с носом делать? Мне его отрезать, что ли?»

Он рассказал это и перестал злиться. У него были веселые, умные, очень темные глаза.

Татарин вновь подошел к решетке и застонал.

Коридором прошла женщина. Почему-то поздоровалась с нами.

— Да пошла ты... — сорвался татарин.

Потом я понял, что у этой женщины арестовали сына.

Она, вероятно, подумала, что мы новые, так сказать, сотоварищи ее сына и поэтому поздоровалась.

А у татарина нервы сдали. Нехорошо получилось.

Тем более, что свидание ей не разрешили.

Потому что кого-то привели, и он все время орал, вернее выл так униженно, жалобно, а его куда-то толкали, а он все выл, что это она сама продавала, а его подставила, что у него на автоответчике записан телефон, и можно проверить, что звонил такой-то и вызвал его просто, чтоб передать, и когда он пришел, взяли.

— Стукач. Стукач должен сидеть в тюрьме! — не скрывая удовлетворения, сказал капитан, в очередной раз проходя мимо нас.

Татарин опять закричал, чтоб ему позволили поговорить с дежурным. Тут неожиданно просьбе его вняли и куда-то увели.

Негры сидели уже около трех часов.

— Скажи, что у тебя дочь, — сказал хохол. Они тебя тоже отпустят. Только, когда выйдешь, сигарет пару штук передай.

Я подошел к решетке и напомнил о дочери. Сказал, что в двух шагах. При нормальных моих документах. Ждет. Маленький ребенок.

Откуда-то действительно выглянул полумифический майор и попросил разобраться. Прошло полчаса. Никто и не думал разбираться.

Негры уселись в угол камеры и, к моему удивлению, заговорили между собой по-русски.

— Est-ce que parlent encore francais au Cameroun? — спросил я.

— Тот, что поуродливей, поднял на меня глаза, потому что другой сразу кинулся к решетке. По-моему, нервы у него сдавали. Я повторил вопрос.

— Не понимаю.

— В Камеруне что, больше не говорят по-французски?

— Я не знаю, — сказал негр.

— Но ты говоришь?

— Нет, сказал негр. — Я из Ангола.

— Из Анголы.

— Да.

— Частенько влетаешь?

— Да, не в первый раз.

— Из-за регистрации?

— Да. Каждый раз, когда попадаю в милицию, я прошу их сделать мне регистрацию, но они говорят: иди в ОВИР. Но я живу в Мытищах, и там очень медленный ОВИР. И я не понимаю ОВИР. Там все так...

— Да, не разберешься.

— Россия — тяжелая страна, — сказал негр.

— Да, — согласился я. — Но ты ведь сюда приехал? Нужны веские причины, чтобы приехать сюда даже из Анголы.

— Война. Все время война, — сказал негр. От него пахло негром. Я почувствовал, что это мой брат. А особенно брат — тот парень из Камеруна, который нервно стоял у решетки и поэтому не говорил со мной по-французски. Армянин вообще был мне родной брат. Я успокаивался каждый раз, когда смотрел в его веселые глаза.

Зря говорят, что дружбы народов никогда в Совке не было. Дружба народов была.

Она и сейчас возникает мгновенно. Плохо только, что в КПЗ.

— Голованов! — выкрикнули в коридоре.

— Я! — какие офигительные навыки зека скрыты в каждом из нас.

В молодости я прочел имкапрессовский «Архипелаг ГУЛАГ». То, что я узнал, не прошло даром. Я знаю, что могут прийти и забрать. Что можно выйти на улицу из дома и не вернуться.

Я не боюсь, просто знаю.

Я просидел в камере всего пятьдесят минут.

Зафиксировал чувство непередаваемой радости, услышав, как захлопнулась дверь камеры, оставив меня с н а р у ж и.

За столом в комнате дежурных оперуполномоченных сидели два усталых опера.

Усталый опер — это супер. Не знаю более офигительных людей. Это и киники и стоики одновременно. Терпеть не могут наигранных страстей, аффектом их не пробьешь. Ценят выдержку, самоиронию. По взглядам на человечество похожи на могильщиков из «Гамлета».

Один опер как раз листал какой-то (не мой) паспорт, другой доброжелательно составлял протокол о совершенном мною правонарушении. Смотри-ка, — сказал первый. Вчера у этого день рождения был. Сорок лет.

Я прикинул, кому из моих сокамерников вчера могло исполниться сорок. Верно, тому ларечнику-азербайджанцу.

Опер перевернул еще несколько страничек паспорта: «и вот, смотри: ребенок родился — дата рождения, дата смерти. Всего месяц прожил...»

— Бывает, — сказал капитан, который писал протокол.

— Подписывайте, — сказал он, закончив дело. Всего сорок пять минут просидели.

— Пятьдесят. Но и за то спасибо, — сказал я.

— А ребенок ваш, сколько ему?

— Девять лет.

— Ну-у, уже взрослый... — Он пролистал паспорт. Одна дочь от первой жены, другая от второй?

Нет, слава богу, от первой нету. Мы обсудили особенности ситуации двух детей от двух жен и пришли к выводу, что это не дело. В коридоре опять кто-то завопил, что не продавал наркотики.

— Стукач, — тихо сказал капитан. — Стукач должен сидеть в тюрьме. — Потом вновь переключился на меня. — Раньше к нам попадали за административные правонарушения?

— Нет, никогда.

— А откуда знаете, что вас привлекают по ст. 122?

— Да ваши ребята сказали.

— Какие это «ребята»?

— Да которые меня задержали. Ваши сотрудники.

— Да они не наши сотрудники. Это альтернативная воинская служба, — сказал капитан, брезгливо поморщившись. Присылают к нам вечером...

Помню, когда-то, в молодости, я ратовал за альтернативную воинскую службу. Думал, «альтернативники» будут заниматься экологией, полезным каким-то делом. А они, оказывается, и есть эти самые «ненастоящие» менты.

— Надо же, я в жопу пьяным ходил и ничего. А тут на тебе.

— Значит, правильно ходили, — сказал капитан.

— Вы понимаете, — ободренный похвалой, сказал я, — что эта улица названия своего не стоит, да к тому же пробка мертвая была. Я просто между машинами прошел...

— Вы нарушили, — сказал капитан. — Подпишите. Квитанцию мы вам потом пришлем...

Я все время думал, как передать сигареты тем, в камере. По счастью, кошелек у меня был в рюкзаке, в коридоре, так что доставая его для уплаты штрафа, я мог вынуть и сигареты. Но сигарет в рюкзаке не было. Их, видно, стырил тот «настоящий» мент, который отпирал и запирал камеру. Кто же еще? Оставшиеся в камере смотрели на меня, ничего не понимая. Почему я не передаю сигареты? Мент как раз ушел подальше по коридору. А я не мог им ничего объяснить... Боюсь, они сочли меня малодушным предателем... Я вернулся в кабинет усталых оперов, которые листали другие паспорта, подписал, заплатил 50 рублей, мне вернули документы и выпустили.

— Счастливо, — сказал я, обернувшись к оставшимся в камере и толкнул дверь выхода.

На воле были по-прежнему ветер и мороз. Первым делом я пошел к ларьку и взял два пива.

Зафиксировал, что для экспедиции день не прошел зря.

Кое-что я понял. Понял еще раз, что мир изменился.

Дома я обнаружил пачку сигарет на колонке проигрывателя. Ее не было у меня в рюкзаке. Я ее из дому не взял просто.

Наверно, изменился и я сам.

Я больше не верю людям так, как раньше.

Не знаю, верю ли я так же самому себе.

В молодости я был доверчивее и легче. Я не верил в безобразие мира. И в благодарность за это, что ли, мир щадил меня? Не показывал своей скверны.

А потом я изменился и мир изменился. Иногда кажется, что он раздавит меня.

Ночью, откупорив пиво, я раскрыл тетрадь, куда делал выписки, и прочитал из Гмелина: «Калмыки гору Богдо почитают за нечто совсем чрезвычайное, как и находящееся близ оной озеро и для того рассказывают о ней следующую повесть: будто Богдо прежде стояла при реке Яике, но двое калмыцких святых предприняли оную перенести к Волге. Они, прежде чем приступить к сему трудному делу, молились и постились долгое время, потом подняли ее на свои плеча; но когда уже совершенно были близ Волги, то один осквернил себя злым помышлением, после чего совершенно лишился своих сил и тяжестью горы вдавлен был в землю, которую омочил своею кровью, отчего один бок горы сделался красным...»

Василий ГОЛОВАНОВ

САМЫЙ СТРАННЫЙ ИЗ ВСЕХ НАШИХ АВТОРОВ. ВО ВРЕМЯ РЕДАКЦИОННОЙ ЛЕТУЧКИ МОЖЕТ ЛЕЧЬ НАВЗНИЧЬ ПРЯМО НА РЕДАКЦИОННЫЙ КОВЕР И ЛОВИТЬ ВОЛНЫ БЛАГОЖЕЛАТЕЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ. В РАЗГАР ТРУДОВОЙ СТРАДЫ МОЖЕТ УМОТАТЬ НА ОСТРОВ КОЛГУЕВ ЗА ПОЛЯРНЫЙ КРУГ. СРАЗУ НА ДВА МЕСЯЦА. ВООБЩЕ ЭКСПЕДИЦИИ ГОЛОВАНОВА ОТЛИЧАЮТСЯ КРАЙНИМ РАЗНООБРАЗИЕМ МАРШРУТОВ. ОБ ОСТРОВЕ, О БАТЬКЕ МАХНО, О РАЗНЫХ УДИВИТЕЛЬНЫХ И ТАКИХ ЖЕ СТРАННЫХ, КАК И ОН САМ, ЛЮДЯХ ВАСЯ ГОЛОВАНОВ НАПИСАЛ БЛИСТАТЕЛЬНЫЕ ОЧЕРКИ. ЗА ЭТУ СТРАННОСТЬ И ЕЩЕ ЗА КОШМАРНУЮ ПРЯМОТУ ВЫСКАЗЫВАНИЙ ВСЕ ЛЮБЯТ ГОЛОВАНОВА. И ОН ЛЮБИТ ВСЕХ...

НА ФОТОГРАФИЯХ:

• ЭММАНУИЛ ЕВЗЕРИХИН. МОСКВА. ОХОТНЫЙ РЯД. 1935 ГОД. ИЗ СОБРАНИЯ ЮРИЯ ЕВЗЕРИХИНА.
• АЛЬБЕРТ МЕЙ. МОСКВА. КОНЕЦ XIX ВЕКА.