АЗБУКА НИКУЛИНА

Культура

Мы с Юрием Владимировичем сидим в его кабинете в Старом цирке на Цветном бульваре. На стенах — цирковые афиши, картины, фотографии. Позевывает и бурчит что-то попугай в огромной клетке (правда, не белый, а голубой). На шкафах — коллекция клоунов: фарфоровых, тряпичных, деревянных — каких угодно. На рабочем столе, заваленном программками, буклетами, визитками, — радиотелефон и керосиновая лампа, тоже в виде клоуна.
Предлагаю Никулину игру в ассоциации:
— Я вам называю слово, а вы мне говорите первое, что по его поводу в голову придет. Расположим ответы в алфавитном порядке, получится «Словарь Юрия Никулина».
— А что, любопытно. Вдруг что-нибудь интересное получится. У меня был такой приятель — режиссер Саша Аронов, — он похожую игру любил. Вы ему любое слово, а он в ответ — анекдот. Вы: «пишущая машинка», а он: «Сидит машинистка...» и т.д. Вы: «осьминог», а он: «Плывет осьминог...» «Сталин» — он оглянется, никто не слышит? — и про Сталина: «Сталин...» Столько знал! Конечно, сейчас время прошло, я тоже поднабрался. Ну что, начнем?

Арена — цирк и моя жизнь в цирке. Сейчас чаще говорят «манеж». А мне открыла дверь в цирк книга замечательного клоуна Дмитрия Альперова «На арене старого цирка». Прекрасная, одна из лучших книг о цирке. К сожалению, большая редкость. Она была издана тиражом 6 тысяч экземпляров в 1936 году. Но у меня есть, сохранилась. В шесть лет я пошел в цирк впервые. Клоунов помню, что они делали, фамилию помню — Барассето. Это были итальянские клоуны.

Белый — клоун Белый. А на «Р» будет, наверное, Рыжий? Чем больше жизни отдал цирку, тем больше все слова невольно с ним связываются. Когда я пришел в цирк, клоуны четко делились на Белого и Рыжего. Я-то был, в общем, простаком — Рыжим, хотя я и черный. Рыжий парик не надевал, гримировался мало. Точку только на носу рисовал. Сейчас уже нету Белых, нету Рыжих. Все отошло.

Война — Ленинград. Блокада. Голод. Ужасная грусть. Грусть на всю жизнь. К сожалению, сколько ни живу, война продолжается. Только недавно кончилась Чечня. Это ужасно, страшно. Мой друг Аронов, когда видел что-нибудь очень плохое: картину, клоунаду, артист приехал плохой, жуткий номер, — всегда говорил: «Что тебе сказать? Хуже этого только война!» Хуже войны ничего нет.

Гостиница — гастроли. Причем с гостиницами я столкнулся гораздо позже. Поначалу цирки нам снимали комнаты. Мечта артиста — комната как можно ближе к цирку, и чтобы не ходить «через хозяев». Я помню, как-то в Уфе: представление кончалось поздно, часов в одиннадцать. Пока туда-сюда. Возвращались домой уже к двенадцати. А хозяева были народ работящий, ложились рано. В первый же вечер, боясь их разбудить, мы полезли в окно, благо дом-то одноэтажный. А на нас собака бросилась, укусила жену. Так мы бы, может, на цыпочках как-то прошли. А тут: лай, крик, вопли, соседи выбежали. Думали, что воры.

Потом появилось общежитие. Первое мы увидели в Челябинске. Низкое здание, серое. А посередине купол какой-то. Стекла заляпанные, грязные. Комнаты тесные, с одной стороны — кухня, с другой — туалет. Ужасно. Артисты прозвали его «Бухенвальд». Гостиницы при цирках стали строить только лет 20 тому назад.

Дом — я очень любил дом. Первый, где я родился, маленький одноэтажный деревянный, на берегу реки Каспли в городе Демидове. Я помню, как он стоял вросшим в землю. Во дворе — коза, моя спасительница. Годы 20-е. Голод. Отец с матерью ездили в гастроли по городам. Однажды выдались выгодные гастроли, они заработали мешок крупчатки, муки (тогда продуктами платили) и эту крупчатку сменяли на козу, которая меня выкормила. У матери рано пропало молоко. Козу звали Танька. Важное для меня имя. Жену мою зовут Татьяна.

Второй дом — в Москве, тоже одноэтажный деревянный, но в подвале тоже жили люди. Коммунальная квартира большая, наша с родителями комната 9 метров квадратных. Этот дом я очень любил и двор, естественно.

Потом я женился, жил 20 лет у жены. У нас было две комнаты, в проходной жила мама, а мы — «через хозяйку». Там сын родился.

В 1971 году получили квартиру на Бронной, в доме, где булочная и парикмахерская. Жена недавно приходит и говорит: «Знаешь, как нашу булочную называют?» У женщины из сумки батон торчит. Ее спрашивают: «Где брали?» «В Никулинской булочной», — отвечает. Так что, у меня уже есть булочная.

Елка — во-первых, песня «В лесу родилась елочка». Во-вторых, Рождество. Запретное с самого детства. В то время было два страшных праздника для советской власти: Пасха и Рождество. С ними шла борьба. В школе всем мозги забивали: «Пасха — день драки и обжорства!» или «Как говорил нам вождь Ильич: «Не ешьте пасху и кулич!» На Рождество в школе висел лозунг «Не руби леса без толку./Будет день угрюм и сер./Если ты пошел на елку,/Значит, ты не пионер». А масленицу как-то отмечали люди. На нее гонений не было. Елки были в домах, где жили верующие. И у наших соседей была елка. Я ходил к соседям, там было очень весело, но я потом все боялся, что узнают. Это было нарушение. А у нас в доме елка появилась, когда я уже был практически взрослым.

Жена — очень многим я обязан моей жене Татьяне Николаевне. Будь на ее месте другая женщина, не знаю, как сложилась бы моя жизнь. Человек, который меня понимал, которого я понимал. Мы дополняли друг друга, верили друг другу. Мы с ней, если все хорошо будет, через четыре года справим золотую свадьбу. На 60-летний юбилей, 15 лет назад, покойный Гердт и Эльдар Рязанов в ЦДРИ пели куплеты: мол, какой же я работник искусств, если у меня все время одна жена. Я ее полюбил, она вошла в мою жизнь, бросила академию сельскохозяйственную. С 3-го курса ушла, чтобы со мной скитаться по городам.

Она вошла в наш номер, который мы работали с Шуйдиным. В клоунадах играла роли мальчиков. Таня была небольшого роста, худенькая, подстриглась под мальчика. Помню французского гамена Пьера, за которым гоняются два полицейских, а он борется за мир. Отец мой написал эту клоунаду. Дети в цирке забывали, что она политическая. Просто видели, что полицейские хотели обидеть мальчика, и подбадривали его, кричали. Номер имел большой успех. Большое дело, когда муж и жена заняты одним делом, у них общие интересы, они делят и радость и горе пополам.

Игра — в детстве мы в основном играли в войну. Позже играли в домино, в шашки. До шахмат я так и не дошел. В карты играли, иногда на деньги, но по копейке. Азартных игр никогда не любил. Когда попал в Монте-Карло, вспомнил, что новичкам всегда везет, взял сто франков и тут же проиграл. Нормально.

Анекдот — из игорного дома выходят двое: один голый совершенно, а другой в трусах. Тот, который голый, говорит: «Вот за что я уважаю вас, вы всегда можете вовремя остановиться».

В цирке играли в нарды. Сейчас меньше, но раньше — повально. Каждый возил с собой в багаже нардовую доску. Потому что все мы проходили через гастроли в ереванском, бакинском, тбилисском цирках. Там всех учили. Игрок я был «как повезет». В нардах, если камень не идет, то все.

Любимая игра — футбол. Я болею с 36-го года за «Динамо». Тогда впервые было первенство Союза. У товарища отец работал в «Динамо» тренером по легкой атлетике, доставал нам пропуска. Бывали матчи — с ночи надо было вставать за билетами. На втором месте из спортивных игр — баскетбол, а потом уже хоккей и другие.

Кино — да уж. Кино — моя любовь с детства. Первый раз меня привели в 2,5 года. В городе Демидове моя бабушка работала кассиршей в кинотеатре. Мои тетки (лет по 11 — 15) пропадали там каждый сеанс. А им надо было за мной следить. Мама с папой часто уезжали на гастроли. Вот на одну хорошую картину они и решили меня взять с собой. Я такой крик поднял. Испугался темноты. Потом ничего, приучили. Не помню только, что показывали.

Когда мне было 5 лет, уже в Москве, отец меня повел в Политехнический музей. Там днем для детей кино показывали. Фильм зарубежный, под рояль, естественно, назывался «Охота на зверей»: как охотятся на слонов, на хищников — познавательный. А я любил ковырять в носу. На меня орали, били по рукам. Мама возмущалась всегда: «Безобразие!» И вдруг я увидел на экране: стоят негры с пиками, и один в носу ковыряет. Как я заорал: «Мама! Ковыряет в носу!» Восторженно, что не один я.

Любовь — я читал книгу дореволюционную, там на станции телеграфист играл все время одну и ту же мелодию и пел две строчки, больше не знал: «Любовь, что такое? Что такое — любовь? Это чувство неземное, что волнует нашу кровь». Я за чистую любовь.

«Огонек» — в мою жизнь журналы вошли с детства. Сначала выписывали для меня журнал «Искорка», потом-- «Еж», потом был «Пионер», «Пионерская правда». В семье еще выписывали «Правду» и «Советский спорт», мы с отцом были болельщики. Но когда я ходил в читальню Пушкинскую, в первую очередь брал «Огонек». Там печатали кроссворды, которые обожала наша вся семья. Кроссворды появлялись в «Вечерке», в субботнем выпуске. Мы отстаивали за ней целые очереди к киоску у Елоховского собора. Но иногда покупали, а кроссворда нет. Оказывается, какая-то катастрофа была или кто-то умер. А в «Огоньке» обязательно.

Потом — Горбачев, перестройка, Коротич. Я сразу согласился на предложение Коротича войти в общественный совет. Интересно. Мы собирались каждую среду. Спустя буквально 3 — 4 среды что-то стало скучнеть. Я говорю: «Могу рассказать последний анекдот». И всех рассмешил. Когда Коротич баллотировался в Верховный Совет в Харькове и выступал перед избирателями, его и спрашивают: «А что это у вас артист Никулин делает в журнале?» «Анекдоты, — отвечает, — рассказывает, а мы валяемся со смеху». А тот и говорит: «Сами смеетесь, а нам не печатаете». Коротич и предложил в каждом номере печатать анекдоты «От Никулина». «Раньше как, — говорит мне, — колбаса от Елисеева, булки от Филиппова, а вы будете поставлять анекдоты». Потом кто-то решил, что это мельчит журнал, делает не очень серьезным. Раз пропустили, другой. Я и говорю: «Больше не надо. У меня кончились анекдоты».

На съемках «Белого попугая» все устают — 4 часа сидим, чтобы 40 минут смонтировать. Вижу, что накал падает, расскажу один не для эфира, все хохочут, настроение поднимается. Думаю, оператор наберет хорошую коллекцию. Он их вряд ли стирает.

Партнер — в цирке партнер, говорят, — вторая жена. Я знал много клоунов, которые меняли своих партнеров, характерами не сходились. Сложно. Это как брак. У меня всю жизнь был отличный партнер — Михаил Шуйдин. А познакомился я с ним случайно. Я уже работал у Карандаша, когда тот решил организовать свою студию. Дал объявление в газете: «Карандаш набирает студию». Я зашел в цирковое училище к приятелю. Подходит к нам паренек, лицо у него немножко рябоватое (потом я узнал, что он горел в танке. Был командиром танковой роты. Старший лейтенант). «Слушай, — говорит, — ты с Карандашом выступал, знаешь его. Стоит к нему идти?» Я ему рассказал анекдот: приходит один еврей к рэбе: «Рэбе, скажи, жениться или не жениться?» А тот отвечает: «Делай как знаешь, все равно потом пожалеешь». Паренек усмехнулся и пошел поступать. Кроме него, приняли еще двоих. Прошел год. Карандаш двух других выгнал, остался один Шуйдин. И Карандаш нас свел. Мы его между собой звали «папа». Работали с Мишей вдвоем с 49-го по 82-й год. Нагрузка общая, но разделение труда было. Я придумывал все — репризы, трюки. А он делал реквизит, все наши хитрости. Любили мы фокусы показывать. Нужна была аппаратура. Он все это выполнял — золотые руки. Слесарь-лекальщик был на гражданке до войны.

Успех — он мне очень сопутствует в жизни. Я ведь и буквально в сорочке родился. Снялся больше чем в 50 фильмах. Были роли и главные, и по одной фразе в эпизоде, но все удачные. Потому что я имел возможность выбирать. У меня была постоянная работа в цирке, очень выгодная, получал больше раза в три, чем в кино. Снимался только для радости. И легко отказывался. Мне сначала не понравился сценарий «Кавказской пленницы». Говорю: «Не буду сниматься». А до этого-то наша тройка уже организовалась. Меня хотели на партком вызвать на Мосфильме. Я заявил: «Не в вашей парторганизации, и вы мне не указ». А директор говорит: «Мы можем вас в ЦК вызвать». В ЦК не вызвали, Гайдай уговорил.

Честь — береги честь смолоду. Старый анекдот времен карточной системы: дочка приходит: «Мама, у меня несчастье, я честь потеряла». Отец говорит: «А я-то испугался, думал, хлебные карточки».

При мне в армии было введено отдавание чести. Анекдот: по улице идет генерал. Навстречу три солдата браво чеканят шаг, отдают честь. Он их останавливает: «Молодцы, хорошо приветствуете. Как фамилии?» «Иванов, Петров, Сидоров». --«Братья, что ли?» — «Никак нет» — «А... Однофамильцы».

«Честь» от слова «честный». Когда начинал книжку писать, мама просила: «Только не ври». Я выполнил.

Юмор — юмор — часть жизни. Человек, лишенный чувства юмора, неполноценный и очень подозрительный. Мой отец был очень остроумный человек, любил шутку, интересные рассказы писал, клоунады, монологи для конферансье. Сочинял их ночью. Днем мы мешали, потому что комнатка была маленькая. С вечера голову под подушку — высыпаться. А часов в 11 заварит чай и ночью работает. Утром будит маму и меня, я спал на раскладушке, — не терпится поделиться. Мы спать хотим, но он нам читал все. Мы только хмыкаем. Потом днем мы уже по-другому реагировали. Отец учил меня любить анекдоты. Раскрывал тетрадку клеенчатую (как сейчас помню, бумага обалденная была, общая тетрадка, дореволюционная) и черными чернилами записывал стихи, анекдоты. Так что я отцовское дело продолжаю. Он прекрасно анекдоты рассказывал и меня учил. Целая наука. Я, в общем-то, не отличаюсь хорошей дикцией. Иногда я подбегал к отцу и что-нибудь в спешке: бу-бу-бу. А он мне: «Подожди, не расходуй дикцию». Приходилось повторять членораздельно. Вообще я люблю короткие анекдоты.

Я — когда я написал первые несколько страниц своей книги, мой друг, журналист Шахиджанян, который мне помогал, внимательно прочитал и вернул мне, вычеркнув в этих трех страницах 25 «Я». Это было для меня уроком. Я — последняя буква в алфавите, что о ней и говорить.

Фото Л. Шерстенникова

«Огонек»-97

Азбука НИКУЛИНА. Азбука ХАЗАНОВА.
Азбука... кого? Напишите нам, кого из наших известных людей вы хотели бы увидеть в новой рубрике «Огонька», которая в новом 1997 году будет выходить регулярно?