Писателям раздали "презренные конверты"
       Такова традиция: ровно через месяц после официального объявления итогов лауреаты премии "Антибукер-98" обрели вещественные доказательства свалившегося на них величия — грамотку, значок и конверт с условными единицами. Торжественный ужин, столь же традиционно дополнивший и заменивший церемонию, прошел в ресторане "Серебряный век" и, как водится у независимых журналистов, был обилен и продолжителен.

       Учрежденный "Независимой газетой" "Антибукер" впервые за четыре года своего существования прошел без сколько-нибудь существенного скандала. Не считать же за таковой отказ писателя Солженицына участвовать в конкурсе за лучшую критическую работу наравне с обозревателем "НГ" Олегом Давыдовым, написавшем о классике небесспорный, хотя и весьма познавательный со всех точек зрения текст. Девиз "Антибукера" ("Пусть будет стыдно тому, кто об этом плохо подумает") может быть спокойно сдан в редакционный портфель: никому не стыдно, потому что никто не думает. "Самая известная и выдающая премия России", как называет "Антибукер" главный редактор "НГ" Виталий Третьяков, вошла в стадию добропорядочного существования — и по части буржуазности, судя по всему, скоро переплюнет своего мясоконсервного предка.
       Гости появлялись небойко. Не пришел министр культуры Владимир Егоров — сославшись на занятость, он прислал вместо себя Наталью Дементьеву. Из знаменитостей можно назвать Беллу Ахмадулину и Евгения Попова. Вихрем ворвалась в зал Мария Васильевна Розанова — на удивление, быть может, самый преданный и трепетный член антибукеровского жюри. Кинорежиссер Никита Михалков, с которым г-н Третьяков накануне "крепко пил виски" на инаугурации казахского президента в Астане, твердо обещал редактору быть. Но в Москву они полетели разными самолетами, и на вручении режиссера так и не дождались.
       "Антибукер" состоит из четырех независимых премий, вручаемых четырьмя разными жюри: "Братья Карамазовы" (проза), "Незнакомка" (поэзия), "Три сестры" (драматургия) и "Луч света" (критика и литературоведение). В этом году "Три сестры" остались не у дел, поскольку ярких пьес в редакцию не поступило. Однако решительно всем членам жюри понравилась пьеса Максима Курочкина "Стальова воля", и ему, с разрешения оргкомитета, выдали специальный приз "За поиски новых путей в драматургии". Назвав премию "игрушкой, которая очень кстати", а себя "романтико-перерабатывающим сейнером", драматург спешно удалился в тень.
       Тяга к нечеловеческим словам типа "сейнера" и смелым обобщениям свойственна всем лауреатам выдающейся премии. Так, Андрей Волос, получивший (и заслуженно) нерасчлененных "Карамазовых", сравнил писателя с пчелой. Как мед — побочный продукт жизнедеятельности пчелы, так и литература — отбросы писательского организма. Несмотря на такое жесткое отношение к себе, Андрей Волос заслужил похвалу главного редактора журнала "Новый мир" Андрея Василевского. "'Хуррамабад' — это книга, которую можно читать. Что неочевидно",— сказал он.
       Поэт Илья Фаликов, от имени жюри передавший "Незнакомку" своему юному коллеге из Курска Максиму Амелину, говорил о рождении нового типа поэта — одновременно и близкого и далекого к западному "университетскому" типу. "Бомбой для целой генерации молодых людей" полагает он творчество Амелина. Пока поэт говорил, "бомба", вытянув руки по швам, стояла, по-ученически угрюмо уставившись в пол. Из ответной речи, составленной, между прочим, живо и не без иронии, следовало, что с писанием стихов Максим сочетает работу директором частной лавочки, за что просит у публики то ли прощения, то ли аплодисментов.
       Некое оживление соткалось в зале, только когда очередь дошла до вручения "Луча света": располовиненная между книгой воспоминаний Эммы Герштейн и Олегом Давыдовым премия с самого начала вызывала много пересудов. Эмма Герштейн, по причине возраста и болезни не сумевшая выбраться из Санкт-Петербурга, прислала от руки написанную речь, в которой главный удар наносится по тому "неопределенному размытому стилю, который почему-то называют постмодернизмом", и отдана дань "такому якобы устаревшему литературному ходу, как сюжетное изложение событий".
       Мария Васильевна Розанова, вручавшая премию Давыдову, была, по собственному ее признанию, "смущена, взволнована и раздражена": критик обещал текст о Солженицыне в ее "Синтаксис", а отдал в "'Независимую'" — чтобы получить "презренный конверт", по меткому выражению бабушки русской словесности. Как выяснилось уже буквально через несколько минут, для раздражения у Марьи Васильевны были и другие причины. Питерский издатель Герштейн, спросив у Розановой ее мнения по поводу мемуаров, получил жесткую, хотя в чем-то очень несправедливую отповедь. "Я не люблю, когда пишут о том, что у Надежды Яковлевны Мандельштам были кривые ноги,— заявила Розанова — Когда нам — и, в частности, мне — было очень плохо, Надежда Яковлевна была рядом. Герштейн рядом не было — ее не было вообще. Она появилась только после ИХ смерти". "Так всегда бывает с великими",— запальчиво парировал издатель. "У гроба встали мародеры",— Мария Васильевна блестящий мастер точки.
       
       ЭДУАРД Ъ-ДОРОЖКИН