Фестиваль кино
Среди первых фильмов, участвующих в основном конкурсе 34-го Московского международного кинофестиваля, оказалась психологическая драма венгерского классика Иштвана Сабо "Дверь" и исторический блокбастер Андрея Прошкина "Орда". У обеих картин, по мнению ЛИДИИ МАСЛОВОЙ, есть хорошие шансы на награды.
Что касается "Двери", то тут очевидной фавориткой в номинации "Лучшая женская роль" является Хелен Миррен, играющая суровую домомучительницу, которая служит у известной писательницы и при этом держит в страхе и хозяйку, и ее мужа. Героиня живет в отдельной каморке, за дверь которой никого не пускает, и производит впечатление женщины, окутанной множеством мрачных тайн, и если что-то сообщает о себе, то сведения самого макабрического характера. По ее словам, заработанные деньги она откладывает на семейный склеп, "большой, как Тадж-Махал", где мечтает поместить всех своих покойных родственников. Иногда, впрочем, отношения инфернальной домработницы с хозяевами принимают и комические оттенки: подарив им однажды фарфоровую собачку, героиня Хелен Миррен ревниво следит, чтобы ее подарок стоял на видном месте, в то время как утонченная писательница и ее муж стараются задвинуть собачку подальше и пускаются по этому поводу в длинную дискуссию о том, что такое китч.
Если героиня "Двери" проявляет некоторые людоедские наклонности, потихоньку выедая мозг более слабым людям, то название хорватского фильма "Людоед-вегетарианец" — чистая метафора. По словам режиссера Бранко Шмидта, это вообще первый фильм из Хорватии в основном конкурсе Московского международного кинофестиваля, и он производит весьма позитивное впечатление о состоянии хорватской кинематографии, хотя и может повергнуть в отчаяние относительно состояния хорватской медицины. Герой картины (Рене Битораяц, которого тоже можно рассматривать как сильного претендента на актерского "Серебряного Георгия") — гинеколог, который связывается с криминалом и подряжается делать "техосмотр" проституткам, что чаще всего оборачивается подпольным абортом. Чем стремительнее растет благосостояние коррумпированного врача, тем дальше он готов зайти в своей людоедской деятельности, в которой фальсификация результатов анализов с целью скрыть врачебную ошибку имеет невинный вид по сравнению с абортом на седьмом месяце беременности. При минимуме кровавого натурализма режиссеру Шмидту удается вполне леденящая клиническая картина морального распада личности и тонкое исследование природы зла, никогда не опускающееся до прямого и банального, а потому неэффективного морализаторства. Проблема нежелательной беременности составляет и сюжетный стержень китайского фильма "Вишенка на гранатовом дереве", описывающего интриги в сельсовете китайской деревни: героиня-карьеристка выслеживает селянку, которая забеременела в нарушение демографического закона. Кроме того, третий ребенок бедняжке совершенно не по средствам: ее муж получает зарплату ботинками, которые сразу разваливаются. Дебютировавшего "Вишенкой" в кинорежиссуре театрального режиссера Ли Чэня изощренным кинематографистом не назовешь, и картина его сделана довольно неуклюже, с бесконечными наивными стоп-кадрами и закадровыми комментариями, однако эта простодушная грубоватость выделки как раз стилистически соответствует тем деревенским нравам, о которых идет речь в фильме.
Фото: kinopoisk.ru
А ценителям богатой, качественной выделки, безусловно, стоит обратить внимание на "Орду" Андрея Прошкина — самый эффектный и масштабный фильм основного конкурса, который радует не только тем, что все потраченные на него миллионы видны на экране, но и плотным сценарием Юрия Арабова. Герой фильма святитель Алексий (Максим Суханов) отправляется в Золотую Орду совершать чудо по просьбе московского князя (Виталий Хаев), которому угрожают набегом татаро-монголы, требующие прислать им русского "колдуна" для лечения ослепшей матери хана, главной женщины в Орде (Роза Хайруллина). Говорят персонажи картины преимущественно на аутентичном для Орды XIV века балкарском языке, но когда переходят на русский, в диалогах сквозит абсолютно современная ирония. "Какого рода чудо надо совершить?" — спрашивает Алексий князя. "Нашего, христианского, какого еще",— отвечает тот. Благодаря этой живости и естественности отношений "Орда" во многом избегает той непременной скуки, которая часто сопровождает картины подобного рода,— с богатой этнографической фактурой, но с плоским и схематичным психологическим содержанием. Жестокости и насилия в "Орде", конечно, много, хотя и у беспредельничающих татаро-монголов, занятых братоубийственной борьбой за власть, есть какие-то ограничители: они, например, твердо убеждены, что людей есть нельзя, потому что вместе с человеческим мясом в тебя могут вселиться чужие бесы. Так что в одном святитель Алексий может быть уверен: в Орде его не съедят, а больше никто ничего ему гарантировать не может, и в смысле безграничного ассортимента предстоящих герою опасностей "Орда" практически граничит с вестерном, точнее, с истерном, приобретающим в прошкинско-арабовском варианте причудливый оттенок христианской мистики.