Послевоенные действия

Формально Россия не участвует в войне на Украине, и происходящие там события не принято называть войной, но ее ветераны уже появляются. "Власть" разбиралась в том, что государство собирается делать с вернувшимися домой ополченцами, а также изучала международный опыт.

Лидер движения "Светлая Русь" Игорь Мангушев уже второй месяц собирает справки из всех больниц, в которых успел оказаться с контузией за то время, что воюет под Луганском. Тем же заняты и его соратники — в заваленном касками, бронежилетами и имперскими флагами офисе "Светлой Руси" на Большой Никитской к бюрократии теперь относятся внимательно. Недавно у Мангушева состоялся разговор "со знакомым из Генштаба", который настоятельно рекомендовал ему озаботиться сбором подтверждений его участия в борьбе за независимость Луганской народной республики. "Сказал, что в течение года-полутора всем ополченцам дадут какой-то официальный статус, а для этого нужно иметь хоть какие-то подтверждения",— говорит Мангушев.

Члены националистической "Светлой Руси" вообще привыкли одними из первых чувствовать конъюнктуру. Националистическое движение, основанное Мангушевым в конце 2009 года, привлекло к своей работе членов ряда патриотических клубов и тесно сотрудничало с близким к РПЦ "Народным собором". Впервые оно заявило о себе 30 декабря 2009 года митингом, который был посвящен убитому священнику Даниилу Сысоеву, но вскоре переключилось на борьбу с нелегальными мигрантами, при этом тесно сотрудничая с полицией. В 2011 году, когда на волне скандала с арестом российских летчиков в Таджикистане в Москве начались облавы на мигрантов, они одни из первых стали устраивать рейды по подвалам и общежитиям. Когда Россия начала принимать в свой состав Крым, устраивали на полуострове пророссийские акции, а с началом войны в Донбассе занялись сначала поставкой гуманитарной помощи, а затем втянулись и в войну.

Теперь активисты "Светлой Руси" не хотят пропустить раздачу официальных статусов ополченцам из числа бывших гражданских. Но как дать хоть какой-то правовой статус тем, кого Россия не признает своими солдатами в войне, которую официально не ведет?

Для тех, кого родина отправляла воевать официально, существует первая статья закона "О статусе участников боевых действий". В соответствии с ней таковыми признаются следующие категории граждан: "военнослужащие, работники органов внутренних дел, учреждений и органов уголовно-исполнительной системы, в том числе уволенные в запас, проходившие военную службу либо временно находящиеся в воинских частях, штабах и учреждениях, входивших в состав воинских формирований, которые принимали участие в вооруженных конфликтах и общевойсковых операциях, а также в условиях чрезвычайной ситуации на территориях РФ, стран СНГ и в других государствах". Под эту длинную формулировку в разные годы подпадали и ветераны обеих чеченских кампаний, и бывшие военные консультанты, оказавшиеся в Анголе, и ветераны Афганистана. А вот с пассионариями, которые к войскам никакого отношения не имеют, все гораздо сложнее.

Тот же Мангушев долгое время работал политтехнологом, до начала войны подрабатывал написанием аналитических докладов для различных госструктур, но всегда, утверждает он, "верил в русский мир". Чтобы бросить спокойную гражданскую работу и отправиться через пропускной пункт "Изварино" в Донецк воевать, в самом деле нужно верить в "русскую весну". Но тот, кто сменил размеренную жизнь на окопы по собственному желанию, хочет рассчитывать на признание родиной едва ли не сильнее, чем те, кто занимается этим профессионально.

В 2014 году депутаты Госдумы попытались придать официальный статус тем, кто уехал воевать в Новороссию по зову сердца. Такой законопроект в парламент в прошлом декабре внес коммунист Вячеслав Тетекин. По замыслу депутата все ополченцы должны получить ветеранский статус, а как следствие — льготы, пенсии и прочие полагающиеся тем, кто сражался в интересах РФ, привилегии. Тетекин среди прочего отмечал, что в России действует уголовное наказание за наемничество, и теоретически многие из ополченцев, официально получающих в Донецкой или Луганской народной республике "боевые", могут попасть под соответствующую статью. Правда, тот же Мангушев считает, что даже при наличии выплат (он называет цифры от $100 до $300 в месяц) некоторым ополченцам доказать что-либо будет трудно, поскольку с финансовым документооборотом в самопровозглашенных республиках пока плохо. "Да это и самоубийство — как-то преследовать людей, которые убивали за русский мир",— считает он.

Инициатива Тетекина разбивается о следующие аргументы. Официально Россия никаких боевых действий на территории Украины не ведет, власти страны толком не определились с признанием самопровозглашенных республик, да и называть происходящую на юго-востоке бойню войной здесь тоже никто не спешит. Российских ополченцев никто в Донбасс не посылал, приказов на бумаге тоже не печатал, а значит, они воюют сами по себе.

Однако, как выяснила "Власть", существует несколько теоретических вариантов решения вопроса о статусе российских ополченцев, и ближайший пример, к которому могут обратиться законодатели,— это Приднестровье.

"К тому моменту, как Лебедь в 1992 году прибыл в Приднестровье, здесь царила полная анархия. Армия неясно под чьей юрисдикцией, вооруженные казаки на улицах, полный хаос",— вспоминает в беседе с "Властью" бывший военный комендант Тирасполя, а теперь — спецпредставитель президента Приднестровской Молдавской Республики (ПМР) в России Михаил Бергман.

Бергман прослужил вместе с Александром Лебедем почти 13 лет, в его кабинете висит портрет генерала практически в натуральную величину. Вспоминая о ходе приднестровского конфликта, он, кажется, до сих пор восхищается тем, как бывший начальник решил вопрос с гражданством своих подчиненных. "Это то, чего не хватает сейчас в Донбассе,— третьей стороны, которая раздаст всем подзатыльники и остановит кровопролитие. В Приднестровье почти у всех военнослужащих было российское гражданство, и мы фактически за один день одним приказом перешли под юрисдикцию российской армии и начали действовать",— рассказывает он. Одномоментно, объясняет Бергман, на территории Приднестровья оказалось несколько тысяч бойцов российской армии, а территория военной комендатуры, которую он возглавил, стала считаться российской территорией. "Мы начали разоружать откровенных бандитов, ввели комендантский час, отправляли всех задержанных в эту комендатуру",— вспоминает он. Впоследствии к Бергману появились вопросы у Страсбургского суда, из-за того что он, будучи гражданином другого государства, задерживал на территории Молдавии местных жителей. Эту проблему в 2000 году решило российское правительство, выдавшее Бергману дипломатический паспорт, который оберегает его от задержаний в Европе и где бы то ни было еще.

Но опыт Бергмана с его запутанным, но все же надежным юридическим статусом скорее исключение, чем правило. На нечто подобное смогут рассчитывать разве что лидеры самопровозглашенных ДНР и ЛНР, но уж точно не рядовые ополченцы. Депутат Верховного совета ПМР Дмитрий Соин, имеющий российское гражданство и участвовавший в боестолкновениях 1992 года, считает, что для новороссийских ополченцев можно придумать многоуровневую схему. Когда выстрелы стихли, Соин с единомышленниками принялся создавать Союз защитников Приднестровья — организацию, сначала отвечавшую исключительно социальным требованиям новоиспеченных ветеранов, а затем начавшую лоббировать их интересы в местном парламенте. "Нам в итоге удалось провести многих членов союза в Верховный совет, чтобы впоследствии принять закон о статусе защитников Приднестровья. В итоге и я, даже будучи гражданином РФ, на территории ПМР получаю льготы и пенсию",— говорит он. В России политик состоит в небезызвестном "Боевом братстве", объединяющем участников локальных конфликтов и официально включившем в себя и защитников ПМР. В случае с бойцами ДНР и ЛНР Соин также предлагает оставить право на получение льгот и пенсий исключительно в Донбассе: "Если боевые действия когда-либо закончатся, то те россияне, которые хотят льгот и статуса, могут остаться в ДНР и получать их там. Думаю, что средства найдутся". Социальной защитой тех, кто решит вернуться домой, убежден Соин, должны будут заняться благотворительные фонды. "На базе того же "Боевого братства" вполне можно создать такой фонд, который бы помогал участникам войны в Новороссии, привлекая крупных меценатов",— считает он.

Депутат Госдумы от "Единой России" и один из лидеров "Боевого братства" Франц Клинцевич говорит, что общественных организаций, готовых помогать ополченцам в РФ, хватает и так. Правда, парламентариям пока не удалось придумать никаких юридических лазеек для того, чтобы придать бойцам какой-либо официальный статус. Законопроект своего коллеги Тетекина Клинцевич считает неисполнимым и утверждает, что в Госдуме "никаких законопроектов такого рода" сейчас не рассматривается. "Идет серьезная исследовательская работа, но пока мы не пришли к какому-либо результату. Тут и федеральные законы, и Конституция, и многое другое. Путей решения я пока не вижу, и хотелки тут учитывать нельзя",— заявил он "Власти".

Утром 13 февраля жители хутора Волченского Каменского сельского района Ростовской области могли наблюдать настоящую погоню со стрельбой. Виляющий по дороге "КамАЗ", следом за ним несколько легковых автомобилей, из которых по грузовику ведется стрельба. Внезапно дорогу "КамАЗу" перерезает такой же грузовик — столкновение, крики. Из преследуемой машины извлекают вооруженных до зубов пассажиров в камуфляже, укладывают лицом в землю. Так российские пограничники ловили группу ополченцев из Новороссии, которые, будучи пьяными, толком не понимали, где находятся, но задержавшим их сотрудникам ФСБ объясняли, что "очень устали и хотели домой".

Еще раньше, в декабре 2014 года, в международный розыск был объявлен ополченец из Луганска Михаил Константинов с позывным Медведь. В ноябре прошлого года его остановили на посту ДПС по подозрению в вождении в нетрезвом виде. Один раз предложив инспекторам "разойтись по-хорошему", Константинов вернулся в машину, взял пистолет и расстрелял обоих полицейских.

"Чем дольше продлится эта война, тем больше будет инцидентов подобного рода, угрожающих безопасности РФ. Этих людей в будущем надо адаптировать к мирной жизни и как-то вести их учет, но пока не ясно, кто и как будет это делать",— предупреждает Михаил Бергман.

Так что придание официального статуса ополченцам властям необходимо еще и из соображений безопасности. Одним из путей решения этой проблемы Игорь Мангушев из "Светлой Руси" считает создание частных военных компаний (ЧВК). "У нас накопилось достаточно военной техники, которую мы отняли под Луганском у украинцев, достаточно оружия и боевого опыта. Мы готовы заниматься этим бизнесом",— говорит он. Члены "Светлой Руси" уже даже придумали название для будущей ЧВК — Enot Corp. И эмблему в виде оскалившегося железного енота (возможно, вдохновившись мохнатым персонажем фантастического боевика "Стражи Галактики").

Идею держать ополченцев на виду, объединив их в ЧВК, обсуждали и депутаты Госдумы, но дальше обсуждений дело не пошло. "Это слишком серьезный вопрос, чтобы вот так просто принять закон: свою позицию пока не высказали ни в ФСБ, ни в МВД, а ЧВК должны контролироваться государством на сто процентов",— объясняет депутат Клинцевич.

Никаких специальных объединений для ополченцев можно было бы не придумывать, имей они все тот же официальный статус. Как объясняет представитель организации "Солдатские матери Санкт-Петербурга" Александр Передрук, все участники боевых кампаний, которые Россия официально вела, по возвращении получают соответствующую отметку в военном билете и личном деле. Этот документ, в свою очередь, хранится в Главном управлении кадров Минобороны. Аналогичные структуры есть в МВД и ФСБ. "Но в данном случае государство в принципе не знает, кто уезжал добровольцем в Новороссию",— объясняет он.

Впрочем, по словам Мангушева, в последнее время (во всяком случае, в ЛНР) была налажена работа военных комиссариатов, поэтому некоторый учет примкнувших к рядам ополчения все же ведется. "Уже нет такого, как в первые месяцы войны: приехал, представился вымышленным именем, получил автомат и куда-то пошел. Все официально: сдал паспорт, тебя переписали, выдали вот такой военный билет",— рассказывает лидер "Светлой Руси", выкладывая на стол заламинированную карточку с флагом Новороссии. Этой информацией, говорит он, военные комиссариаты непризнанных республик стараются делиться с российскими силовиками — от ФСБ до ГРУ и МВД. "Поэтому пока мало-мальский учет ополченцев ведется только таким образом, хотя ясно, что граница по-прежнему дырявая, а провезти через нее автомат в Россию все так же легче легкого",— говорит Мангушев и в качестве примера приводит опыт своего недавнего возвращения. Друзья подкинули его до границы с Ростовской областью, после чего он еще два часа шел пешком, пока не увидел первых людей. "Это было какое-то село, куда даже такси не закажешь, выбирался на тракторе",— вспоминает ополченец.

Пока определить, сколько граждан РФ воюет в Новороссии, не берутся даже сами ополченцы, но очевидно, что счет идет на тысячи. Кто-то уезжает в поисках адреналина, кто-то — отчаявшись что-то поменять у себя дома, а кто-то — будучи одержимым идеей "русского мира". И разница между ополченцами и ветеранами того же Афганистана в том, что вторых отправляло воевать государство, а первые сами проявили инициативу. "Это идейные люди, которым нужны не ветеранские пенсии, а признание дома. Власти же тоже не идиоты: надо что-то делать с таким количеством идейных отморозков в лучшем смысле этого слова",— рассуждает Мангушев, поглядывая в окно офиса, из которого виден Кремль.