Жестокость

Владимир Скуйбин — самая трагическая фигура советского послевоенного кино, прототип облученного физика Гусева из "Девяти дней одного года" Ромма. На его похоронах друзья вспомнили строчки экранизированной им повести Павла Нилина. "Венька Малышев лежал в гробу, чуть повернув голову, чтобы скрыть то место, в которое вошла пуля. Он лежал, как живой, крепко сжав губы, как делал всегда, обдумывая что-нибудь. Венька любил говорить, что мы отвечаем за все, что было при нас. Нет, неверно, мы должны отвечать и за то, что будет после нас, если мы хотим быть настоящими коммунистами". Но чаще Скуйбина справедливо сравнивали с Николаем Островским.

34-летний щеголь, интеллектуал, знаток искусства и художник (чуть ли не абстракционист) умер 15 ноября 1963 года от редчайшей болезни — атрофии мышц. В относительном здравии он снял лишь дебютный фильм по Аркадию Гайдару "На графских развалинах" (1957). История же съемок великой трилогии — "Жестокость" (1959), "Чудотворная" (1960), "Суд" (1962) — история мужественного умирания. На съемках "Суда", фильма о беззащитности "маленького человека" в жерновах правосудия, он был не просто полностью обездвижен, даже его речь могли разобрать уже только жена Нина и соавтор Аида Манасарова. Перед смертью он думал об экранизации "Одного дня Ивана Денисовича".

Как раз в этом ничего радикального не было: Солженицын тогда был в фаворе, в декабре 1963-го его выдвинут на Ленинскую премию. Но Скуйбин — действительно самая радикальная фигура эпохи: бескомпромиссность "Жестокости" вызывала оторопь и в 1959-м, и в 1970-х, когда "гимн первым комсомольцам" показывали по телевидению, вызывает и поныне.

Майя Туровская писала: "Как же так? Застрелился Венька Малышев, комсомолец и старший помощник начальника угрозыска по секретно-оперативной части. Застрелился глупо, в нэпманском ресторанчике, под чужое похмельное веселье, застрелился "от любви", как шептались обыватели заштатного сибирского городка".

На то они и обыватели, чтобы шептаться,— хотя и любовь по советским меркам немыслимая: Венька (трагически прекрасный Георгий Юматов) страдает из-за перенесенной им "дурной болезни". Но застрелится он не "от любви".

"Вы лучше выдайте мне другие глаза, чтобы я мог смотреть и не стыдиться",— отвечает он начальнику УГРО Ефрему Ефремовичу (Николай Крючков), сулящему ему орден за захват "императора всея тайги" белобандита Воронцова, любителя топить учительниц в болоте.

Как же так?

Еще жив Ленин, еще только 1923 год, а в Дударях уже прорастает 1937-й, то самое "после нас", за которое в ответе Венька. Ефрем Ефремович — не изверг, а обаятельный, бестолково горящий на работе, пусть тщеславный и глуповатый ("Я сам, если можно так выразиться, был причастен искусству: я боролся в цирке"), мужик. Но сцена, в которой Ефрем "песочит" Веньку, недаром следует за сценой, где Воронцов тычет полюбовнице Кланьке сапогом в лицо: сымай!

Простота Ефрема хуже воровства. Выпало борцу руководить "карательным органом", вот он и карает. Венька — за сбережение народа, Ефрем и прочие "припадочные" — за показательные расправы.

Луч фонарика перебегает с одного из сваленных на подводу тел на другое. "Мы бы из него сделали мирового парня, ему шестнадцати лет не было!",— скорбит Венька о Зубке, атаманском адъютанте. Завалить пацана проще, чем дать "путевку в жизнь". Но главная боль Веньки — таежный охотник, "полный егорьевский кавалер", самый уважаемый соратниками бандит Лазарь Баукин (Борис Андреев).

Бесстрашный, матерый человечище смотрит на допрашивающих его "щенков" свысока. "Все там будем валяться, и вам не избежать" — как в воду глядит бандит. "Силком с народом ничего не сделать": не полюбил мужик Колчака — и комиссаров не полюбил. А вот надо же: ночные беседы с Венькой и его "либерализм" привели к тому, что Лазарь, да, сбежит из тюрьмы, но сбежит, чтобы взять Воронцова. По логике Ефрема, мужик сделал свое дело. Выстрел Веньки — не самоубийство, а тот же расстрел, что не минует Лазаря.

Это все про политическую радикальность фильма, но она — ничто без радикальности эстетической. На первый взгляд, беллетристика как беллетристика: негромкая, припорошенная снегом, неторопливая.

Но какая-то неправильная беллетристика. И неправильность эта — точнее, неканоничность,— прежде всего в выборе актеров. Николай Афанасьевич Крючков и Борис Федорович Андреев — иконы "времен культа личности", русские богатыри. И на тебе: "Ежов" уездного масштаба и монументальный белобандит — носитель народной правды. Только Скуйбин позволил разглядеть, насколько это великие актеры.

Наконец, к какому жанру приписать "Жестокость". К историко-революционному? Не смешно. К вестерну-истерну? По формальным признакам — да, конечно. Ведь вестерн это не о ковбоях и индейцах, а о территории, не ведающей границы между законом и беспределом. Но закон, победивший в "Жестокости",— совсем не тот, за который боролся герой: такого в вестерне быть не может.

Подсказку дает пустячная деталь: потолки. Давящие персонажей своды: в УГРО, в нэпманском шалмане, в бандитских избах. Своды — метафора силы, довлеющей в истории. Совсем как в нуаре. "Жестокость" — это "историко-революционный нуар". Ведь нуар, в отличие от вестерна, не про закон и беззаконие, а про честность и предательство, правду и ложь. В поединке которых победа на стороне не правого, а вооруженного до зубов соперника.