За сто первым классные
В Музее AZ «второй русский авангард» становится тарусским
В московском Музее AZ проходит выставка «Территория свободы. Нонконформисты в Тарусе». Прославленный «русский Барбизон» с его пейзажами предстает мостиком, соединяющим художников начала XX века с неофициальным искусством эпохи оттепели. Рассказывает Ксения Воротынцева.
Таруса — небольшой старинный городок на Оке — с 1890-х исправно притягивала творческих людей. Началось все с Василия Поленова, который возвел недалеко от этих мест усадьбу Борок. Именно в Тарусе снимала на лето дачу семья Цветаевых, а десятилетия спустя, после ссылки, поселилась дочь Марины Цветаевой Ариадна Эфрон. По приглашению Ивана Цветаева здесь жил и работал Виктор Борисов-Мусатов.
В 1950-е в эти края вновь хлынули живописцы, представлявшие уже совсем другое, неофициальное искусство. Художник Валентин Воробьев, приехавший в Тарусу студентом ВГИКа в 1959 году, описывал увиденное в сочных выражениях: «На мокром пароме валялся пьяница. В сырой траве квакали лягушки. В грязи застряла телега с сеном. Бородатая коза жевала тряпку. С гнилой лодки какой-то шизофреник в очках пытался поймать пескаря. И это знаменитый Барбизон? Юные художники бросили на голый берег мольберты и заскулили, проклиная грязь, дождь и советскую власть».
Этюдами этих студентов — а среди них был Владимир Каневский, сын создателя облика «Мурзилки» Аминадава Каневского, и Игорь Вулох — открывается нынешняя выставка.
Коровы, старухи и кособокие избушки рисуют совершенно прозаическую картину, хотя романтизировать Тарусу начали совсем скоро, в 1961 году, когда вышли «Тарусские страницы» — альманах, составленный Константином Паустовским, тоже местным жителем. Впрочем, художники и поэты славились своим умением разглядеть за скудной реальностью райские кущи. Тем более что в Тарусе у них был духовный лидер — Аркадий Штейнберг, художник-вхутемасовец, поэт, автор канонического перевода «Потерянного рая» Джона Мильтона. Он обосновался в Тарусе после возвращения из лагеря в 1953 году и притянул сюда, за сто первый километр, художника Бориса Свешникова, с которым познакомился в лагпункте Ветлосян.
В Тарусе поселились и сыновья «Акимыча», как называли Штейнберга-старшего,— Эдуард и Борис (Борух). В 1961-м приехал по приглашению Свешникова Дмитрий Плавинский, в свою очередь позвавший Анатолия Зверева, который в 1963 году писал здесь работы для своей первой персональной выставки в Париже. Все эти авторы и стали героями нынешней выставки — второй части тарусской трилогии Музея AZ. Первую — «За 101 километром» — показали летом в Доме литераторов в Тарусе. Третья запланирована на следующий год в Центре современного искусства AZART.
Выставка в Музее AZ словно повторяет тот путь, который прошли сами художники — от ранних, порой бытовых зарисовок к вещам музейного уровня.
На первом этаже можно увидеть рисунки Валентина Воробьева, в том числе с говорящим названием «Лесорубы (Бьют Вулоха и Боруха за танцы с местными девушками)». Здесь же представлены картины «Акимыча» с несколько сюрреалистическими образами — и задумчиво-меланхоличные, поэтичные работы Свешникова.
На втором этаже — своеобразное состязание автопортретов: Эдуарда Штейнберга, с работами которого обычно ассоциируют нонконформистскую Тарусу, Алексея Паустовского (сына писателя), Валентина Воробьева, Анатолия Зверева и Дмитрия Плавинского. Рядом расположены среднеазиатские работы Алексея Паустовского, прожившего совсем недолгую жизнь. Эти вещи были вдохновлены поездкой 1971 года по Узбекистану, Таджикистану и Киргизии, куда Паустовский отправился вместе с Борисом Штейнбергом. «Мертвые души» самого Боруха — композиция с коллажем из визиток сотрудников зарубежных посольств — в свою очередь намекает на экономику искусства той поры. Легального рынка еще не существовало, и многие художники полагались на «дип-арт» — то есть продавали работы иностранцам.
Итог известен: некоторым авторам все же удалось дождаться признания и музейных выставок.
И об этом — зал на третьем этаже, где собраны отец и сыновья Штейнберги и Вулох с Плавинским. Конечно, историю неофициальной Тарусы невозможно вместить в одну выставку. Да и рассказ неизбежно получается приглаженным, не таким, как в воспоминаниях Воробьева: «Мы киряли, трепались и плелись на танцы». Но помимо юношеского веселья и угара было и что-то еще, заставившее Эдуарда Штейнберга, несмотря на отъезд в Москву, а потом в Париж, в последние десятилетия жизни много времени проводить на берегах Оки. И в итоге найти там последнее пристанище, словно следуя своим же словам: «Я из Москвы уехал в Тарусу через Париж».






