Защита Шредингера

Санкционные пакеты ЕС позволили европейским компаниям запрещать исполнение российских судебных решений во многих странах. США штрафуют за сами процессы в России, и на этом фоне российские дела все активнее уходят в арбитражи Китая, Турции и ОАЭ. Как в этих условиях собрать работающую систему защиты, рассказывают юристы практики судебной защиты «Газпромнефть Экспертные решения» Даниил Борейшо и Алия Зайдуллина.

Для описания положения, сложившегося за последние четыре года в области трансграничных споров с участием российских компаний, подходит много метафор, но лучше всего, на наш взгляд, ситуацию описывает выражение «защита Шредингера». С одной стороны, защиты словно бы и нет — чего стоит только оговорка «no claims» из ст. 11 Регламента 833/2014, которая запрещает удовлетворять любые требования российских сторон (включая встречные иски), вытекающие из договоров и сделок, исполнение которых прямо или косвенно затронуто санкциями ЕС. Проблемы с оплатой сборов, исполнением арбитражных решений и даже с физическим присутствием также носят регулярный характер.

Но, с другой стороны, есть и обратные примеры того, как российские компании вполне успешно судятся в неевропейских юрисдикциях. В ОАЭ и Гонконге решения в пользу российских компаний все еще исполняются, а в прошлом году взаимную исполнимость судебных решений с Россией признал и Кассационный суд Турции. Также следует учитывать и внутрироссийский контур защиты трансграничных интересов компаний — к примеру, появившиеся еще в 2020 году нормы позволили российским подсанкционным компаниям не только судиться в России, несмотря на условия контракта (ст. 248.1 АПК), но и вовсе запрещать иностранный процесс и взыскивать компенсацию за его нарушение (ст. 248.2 АПК).

Так что на первый взгляд дела с такими спорами обстоят неплохо. Остается только выбрать, где судиться — в России или за рубежом.

Однако на деле вопрос о том, ссылаться на ст. 248.1 или ст. 248.2 АПК,— это лишь первый элемент стратегии споров российских компаний. И простой ссылки недостаточно для успеха. На поверку оказывается, что эти механизмы эффективны только в ситуациях, когда у иностранных контрагентов остался бизнес в России, а за рубежом применение этого механизма вызывает жесткие ответные меры.

Так, суды Англии, Гонконга, Германии и США проверяют оговорки по своему праву, а ЕС и Швейцария прямо закрепляют непризнание российских решений. Еще в 20-м пакете санкций европейским компаниям предоставили право требовать от российского контрагента отказаться от конкурирующего процесса в России, а 21-й пакет пошел еще дальше, позволив в принципе запрещать исполнять российское решение в любой стране. Аналогичным образом ситуация выглядит и в США, о чем свидетельствует наложенный в феврале этого года на ВТБ штраф за процесс в России (по делу JPMorgan Securities plc & others v VTB Bank). Нет гарантий и в «дружественных» странах: в июне этого года Высокий суд Бомбея по делу EuroChem против Tecnimont не признал ст. 248.1 достаточным основанием компетенции российского суда.

В итоге российскому праву остается работать в РФ. Если у должника есть в России имущество, то запрет побуждает его свернуть иностранный процесс; если же должник владеет в России лишь бизнесом, запрет становится аргументом в переговорах. А в случае, когда все его имущество находится в ЕС, решение не будет признано, а в ответ с высокой вероятностью последует приказ на основании европейских санкций. Поэтому в действительности возможность использовать правило об исключительной подсудности российского суда зависит не столько от желания российской компании, сколько от того, какого результата в итоге эта компания хочет добиться. Инструмент не так универсален, как может показаться на первый взгляд.

Вторым элементом стратегии является выбор арбитража — хотя и здесь нельзя просто применить третейскую оговорку или выбрать случайную точку на карте. Арбитраж в стране без санкций выводит спор из области «запретительной войны», и мы наблюдаем умеренный рост спроса на подобные регионы: в 2023–2025 годах CIETAC принимала 645–806 дел с иностранным элементом в год, HKIAC — 281–388, ISTAC — от 138 до 263, DIAC в 2025 году — 312. Российских дел становится больше: в 2025 году Россия вошла первую тройку стран по числу иностранных дел в CIETAC, в ташкентском TIAC на них приходится около 40% нагрузки, а аккредитация DIAC Минюстом в январе 2026 года обещает прибавку Дубаю. Гонконг и ОАЭ также в целом подходят в качестве места арбитража для российских компаний.

Неевропейские арбитражи обладают понятным преимуществом — они применяют право, а не политику, и санкции третьих стран не служат им основанием для отказа в исполнении. Но воспользоваться этим преимуществом может лишь тот, кто сам соблюдает арбитражную оговорку.

В большинстве выигрышных дел российских компаний санкционный фактор нейтрализован выбором арбитража, контрагентом из страны без санкций или доказанным отсутствием санкционного контроля. Поэтому ключом к успеху является правильный выбор судебной стратегии; бездумное применение арбитражной оговорки или, наоборот, принудительная посадка процесса в Россию скорее навредит, чем поможет. Стратегия начинается с ответов на ряд вопросов: что предусматривает оговорка и каким правом регулируется, чем подтверждены препятствия к участию в иностранном процессе, где находятся активы и кому они принадлежат, можно ли предложить контрагенту изменить арбитражную оговорку, как ответит европейский контрагент и нельзя ли было сразу выбрать Дубай или Ташкент.

Общий негативный тренд в области трансграничных споров с участием российских компаний пока не переломлен: западные суды и регуляторы последовательно сужают пространство для российских компаний ТЭКа, а ответные запреты лишь повышают ставки. Но «невозможное» становится возможным, когда защиту выстраивают комплексно: с параллельными процессами в нескольких юрисдикциях, выбора российского суда для спора с контрагентом с активами в России, а в других случаях — нейтрального арбитража и исполнения там, где есть имущество должника. Примененные в совокупности, эти методы способны принести нужный результат: от зачета требований до выгодного мирового соглашения.