Каменный лубок
Русский музей показывает ретроспективу Пелагеи Шуриги
В Государственном Русском музее проходит выставка «Пелагея Шурига. 1900–1980». Экспозиция, развернутая в Михайловском замке, демонстрирует графику, скульптуру и произведения декоративно-прикладного искусства, созданные одной из самых необычных советских художниц. Рассказывает Евгений Хакназаров.
Подобно многим мастерам времен ее юности, Пелагея Шурига работала в разных масштабах, вплоть до фарфоровой миниатюры
Фото: Александр Коряков / Коммерсантъ
Подобно многим мастерам времен ее юности, Пелагея Шурига работала в разных масштабах, вплоть до фарфоровой миниатюры
Фото: Александр Коряков / Коммерсантъ
В последний раз Русский музей обращался к творчеству Пелагеи Шуриги отдельной выставкой 1996 года, а надо бы подробно показывать ее работы в постоянной экспозиции — настольно они необыкновенны и экспрессивны. График, художник по фарфору и в первую очередь скульптор родилась в 1900 году и умерла в 1980-м, впитав в себя все и сразу. Признанный мастер соцреализма — но с таким личностным почерком, что хоть сразу в спецхран сдавай (Пелагея Николаевна в своей мастерской многое благоразумно завешивала, опасаясь досужих глаз и длинных языков). Заставшая эпоху авангарда, она отважно подхватила эстафету, глубоко погрузившись в поставангардизм и модернизм. Портреты Героев Труда и передовиков вопреки всему, что принято ожидать от этого жанра, уходят в такой необычный лубок, что на выставке в Михайловском замке хочется пищать от восторга. И — женщины, женщины, женщины. Шурига их ваяла с размахом и с просто-таки мифологической наполненностью.
Первые эмоции возникают моментально — на входе, где публику встречают фарфоровые миниатюры и барельефы с растительными мотивами: еловая ветка, шишки, лилии, полевые цветы и прочие бутончики. «Какая пошлость!» — вскрикнет продвинутый зритель, привыкший все ранжировать по школам, течениям и направлениям. В свое время с такой точкой зрения солидаризировались и критики Шуриги: в 50–60-е годы прошлого века упреки в безыдейности и мещанстве были особенно в ходу. Но если всмотреться во все эти цацки, то становятся заметны отчаянно трагические изломы лепестков и стеблей как эпитафия модерну, опочившему в самой ранней молодости автора.
Взгляд на тот же сюжет в работе 1956 года «Полевые цветы», а также в «Желтых цветах», сделанных годом позже,— это уже букеты футуристической поросли, которая два десятилетия спустя в изобилии заполнит советскую психоделическую анимацию (мультфильмы «Контакт», «Загадочная планета» и отчасти даже «Тайна Третьей планеты»): Пелагея Шурига явно обладала даром эстетического предчувствия. А вот еще редиска — в буквальном смысле всем привычные корнеплоды, но вовсе не пышущие витально-колхозными красно-зелеными красками с плакатов про сталинские урожаи. Вся эта бледная ботаника отлично выглядела бы на броши, украшающей какую-нибудь чахоточную даму в вуалях и туманах.
Глумилась ли Шурига над искусством победившего социализма и эстетикой испустившей дух Российской империи заодно? Ничуть. Просто так видела.
Художница явно жила в своем внутреннем пространстве и времени, не гнушаясь нарушать границы остальных эпох. Антропоморфные бутыли с пробками и шагнувшие прямо из ар-деко мельчайшие фигурки, которые посетитель увидит чуть дальше,— еще одно тому доказательство.
Фото: Александр Коряков / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Александр Коряков / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Александр Коряков / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Александр Коряков / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Александр Коряков / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Александр Коряков / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Александр Коряков / Коммерсантъ / купить фото
Фото: Александр Коряков / Коммерсантъ / купить фото
Представленные карандашные работы художницы — портреты коллег и современников — заслуживали бы отдельного подробного анализа, если бы относились к наследию любого другого автора: столько в них экспрессии и динамики, стоящей на границе шаржа. Но для Шуриги это дело вполне привычное, даже рутинное. А вот скульптурные портреты и бюсты — что-то из ряда вон выходящее по любым меркам. В одном зале с мелким цветочным фарфором выставлено первое такое изваяние, оно же последняя работа мастера — автопортрет, отлитый уже после смерти. Лик Шуриги — по форме тот же бутончик, но гораздо более монументальный. Красивой модель счесть трудно. Но интеллектуальность и мудрый взгляд, переданные в бронзе, говорят о том, что Пелагея Николаевна отдавала себе должное в полной мере и наверняка встретила порог своего существования с ясной головой. Еще большее чувство вложено автором в портреты тружениц и соработниц, собранные в следующих залах, и зритель просто не может не считать эти эмоции. Мужчины здесь, конечно, тоже есть, но что в них — все такая мелюзга. А вот женщины, изваянные Шуригой, по-настоящему эпохальны и одновременно парадоксальны.
Мастер работала с фарфором, металлом, но настоящей любовью Шуриги был гипс. Это все-таки камень, но его пластичность и податливость позволили скульптору совместить монументальность с теплотой, народностью и даже с откровенным китчем.
Портреты работницы Козловой, А. П. Еремеевской (точнее определить личность не удалось) заставляют вспомнить и традиции Древнего Египта, и архаику античного Рима. Гипс раскрашен, и при разглядывании бюстов и голов трудно понять, находимся ли мы в древней усыпальнице или оцениваем садово-парковую скульптуру хрущевской поры. Китч порой принимает пугающие формы: портрет художника по тканям Наталии Дмитриевны Парфатской настолько экспрессивен и анатомичен, что отсылает прямо к периоду споров о правомерности применения расовых доктрин в искусстве. А красная борозда, обрамляющая шею, напоминает не нитку бус, а настоящий зарез — словно перед нами не портрет советской женщины, а голова Саломеи, на которую нашелся свой заказчик.