«Устойчивость невозможно обеспечить за счет изоляции друг от друга»

Повестка устойчивого развития формировалась как проект международного сотрудничества, однако сегодня ей приходится приспосабливаться к происходящему во всем мире росту военных расходов, протекционизма и стремлению многих государств к автономии. О том, почему снижение углеродного следа армий не разрешает противоречия между войной и устойчивостью и где искать новый баланс между национальной безопасностью разных стран и управлением глобальными рисками, рассказывает Леонид Грязнов из компании «Горизонт-Холдинг».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Еще несколько лет назад устойчивое развитие воспринималось как один из немногих глобальных проектов, вокруг которого сохранялся международный консенсус. Государства могли конкурировать за рынки, технологии и влияние, но признавать общую систему координат, среди которых ответственное отношение к окружающей среде было одной из важнейших доминант.

«Содействие построению миролюбивого и открытого общества в интересах устойчивого развития, обеспечение доступа к правосудию для всех и создание эффективных, подотчетных и основанных на широком участии учреждений на всех уровнях» – так звучит цель номер 16 в области устойчивого развития ООН.

Сегодня эта конструкция испытывается на прочность. И дело не только в количестве вооруженных конфликтов в различных регионах мира. Более фундаментальная проблема – изменение общественной нормы и системы ценностей, лежавшей в основе международных отношений со второй половины XX века. Европейские страны, которые когда-то были объединены понятием «христианская цивилизация», переживают глубокий духовный кризис. Публичное выражение ненависти к людям по национальному или религиозному признаку перестает восприниматься как абсолютно недопустимое. То, что недавно считалось маргинальным, постепенно становится частью публичного пространства.

Можно ли в такой атмосфере всерьез говорить об устойчивом развитии?

Устойчивость предполагает способность общества учитывать последствия решений за пределами текущего политического цикла. Ненависть работает в противоположном направлении: упрощает картину мира, снимает моральные ограничения и превращает сложные проблемы в противостояние «своих» и «чужих». Международное сотрудничество все чаще воспринимается не как инструмент управления общими рисками, а как еще одно пространство для конкуренции между государствами.

На этом фоне особенно интересно наблюдать за тем, как концепция устойчивого развития адаптируется к новой реальности, постепенно охватывая и военную сферу. Рассуждения об «экологически чистом» топливе для боевой авиации или снижении углеродного следа вооруженных сил производят почти сюрреалистическое впечатление. Возникает ощущение зазеркалья, в котором проблема уже не в том, что танк используется по своему прямому назначению, а в том, насколько «зеленым» было топливо, позволившее ему доехать до поля боя.

Разумеется, можно сделать танки экологичнее и сократить выбросы углерода в военной авиации. Армия потребляет ресурсы, и снижение избыточной нагрузки на окружающую среду само по себе не может быть плохой задачей. Но если устойчивое развитие превращается из концепции долгосрочной трансформации экономики и общества в набор технических критериев, применимых к любой деятельности, даже связанной с разрушением и войной, не происходит ли при этом подмена первоначального смысла?

Та же логика проявляется на финансовом рынке. Инвестиционные фонды, создававшиеся для финансирования зеленого перехода, начинают корректировать инвестиционные декларации, чтобы получить возможность вкладывать средства в оборонное производство. Причины понятны: мир изменился, безопасность подорожала, западные государства резко увеличивают военные расходы, а инвесторы не любят оставаться в стороне от быстрорастущих рынков.

Тем временем военные конфликты превратились в постоянную часть мирового информационного потока. Их последствия уже невозможно описывать только человеческими потерями, разрушенной инфраструктурой и бюджетными расходами. Современный конфликт создает длинную цепочку вторичных эффектов, каждый из которых связан с устойчивым развитием.

Возникает прямой экологический ущерб: уничтожаются промышленные объекты, инфраструктура и экосистемы, загрязняются вода и почвы.

Меняется глобальная логистика. Закрываются привычные маршруты, суда и самолеты вынуждены преодолевать дополнительные расстояния, растут потребление топлива, стоимость перевозок и углеродный след.

Перестраивается энергетический баланс целых государств. Развитые страны, еще недавно обсуждавшие сроки отказа от ископаемого топлива, в условиях кризиса вынуждены уделять приоритетное внимание надежности и доступности энергоснабжения, даже если это вступает в противоречие с долгосрочными климатическими целями. В результате одновременно развиваются два, на первый взгляд, противоположных процесса: ускоряются инвестиции в возобновляемую энергетику и растет спрос на уголь — доступный и относительно дешевый, но один из наиболее «грязных» видов топлива.

Кроме того, обостряется миграционная проблема. Миллионы людей покидают привычные места проживания и перемещаются в более безопасные районы. Помимо гуманитарных последствий, это создает дополнительные вызовы для городов, инфраструктуры и рынков труда, повышая нагрузку на жилье, транспорт, системы образования и здравоохранения принимающих государств.

Вооруженные конфликты рано или поздно заканчиваются. Начинается восстановление, которое требует огромных объемов энергии, воды, металла, цемента и других ресурсов и создает новую масштабную нагрузку на окружающую среду.

Деформация логистики международной торговли зерном, удобрениями и топливом в результате вооруженных конфликтов приводит к обострению продовольственной проблемы. Наиболее болезненно это отражается на странах глобального Юга, часть которых зависит не только от международной торговли продовольствием, но и от продовольственной помощи международных организаций.

Но переосмысление концепции устойчивого развития идет не только в парадоксальном направлении создания «биоразлагаемых боеприпасов». Происходит пересмотр концепции национальной безопасности. Во всем мире начинают понимать, что климатические изменения, деградация экосистем, дефицит воды и продовольствия, эпидемиологические риски и разрушение глобальных цепочек поставок способны напрямую влиять на политическую стабильность, миграцию и вероятность конфликтов.

Это важное изменение, но из него рождается парадокс: государства все точнее диагностируют угрозы, которые по своей природе трансграничны, и одновременно все чаще отвечают на них национальными средствами: протекционизмом, локализацией производства, наращиванием резервов, ограничением технологического обмена и усилением военного потенциала.

Такая реакция понятна: государство прежде всего отвечает за собственную безопасность. Однако климат, эпидемии, дефицит воды, разрушение экосистем или сбои глобальной логистики не признают государственных границ. Засуха в одном регионе влияет на стоимость продовольствия в другом, а закрытие морского маршрута отражается на производстве за тысячи километров от него.

Более того, возникает риск своеобразной гонки устойчивости в логике гонки вооружений: каждая страна стремится стать устойчивее за счет автономных цепочек поставок, накопления ресурсов и снижения зависимости от других. Но если все участники системы одновременно минимизируют взаимозависимость, то постепенно будут разрушаться механизмы международного сотрудничества, без которых невозможно управлять глобальными рисками.

Поиск нового баланса между устойчивым развитием и безопасностью заключается не в том, чтобы научиться рассчитывать углеродный след военных операций или найти формальные основания для включения военного производства в систему устойчивого финансирования. Вопрос намного сложнее: возможно ли сохранить саму идею устойчивого развития в мире, где безопасность все чаще понимается как способность защищаться друг от друга?

Вероятно, долгосрочная устойчивость требует восстановления сотрудничества там, где природа угроз не оставляет возможности для национального ответа. Необходимо укрепление международного взаимодействия, институтов коллективной безопасности и механизмов совместного управления глобальными рисками.

Впрочем, сегодня вместо выводов остаются вопросы.

Возможно ли устойчивое развитие в том виде, в котором его основные принципы сформулированы в документах ООН и других международных организаций, в условиях нарастающей фрагментации мира?

Может ли концепция, основанная на сотрудничестве, сохранить трансформационный потенциал, когда сотрудничество становится дефицитным ресурсом?

Как изменится отношение к устойчивому развитию, когда закончатся текущие конфликты в разных регионах? Особенно когда некоторые крупнейшие экономики (в частности, США), продолжают пересматривать или приостанавливать обязательства в рамках международных соглашений, которые еще недавно считались элементами долгосрочного глобального консенсуса.

Рано или поздно смена технологических укладов в мировой экономике приведет геополитическую систему к новой точке равновесия. Тогда, вероятно, придется заново ответить и на вопрос о том, что мы вообще понимаем под устойчивым развитием. Возможно, именно тогда станет понятно, какие элементы сегодняшней повестки действительно относятся к долгосрочной стратегии человечества, а какие были лишь продуктом конкретного исторического периода.