фестиваль кино
Сегодня вечером на ММКФ единственный показ иракского фильма "Ахлаам", завтра — первый показ турецкой картины "Времена года". О двух самых экзотических цветах внеконкурсной программы ММКФ — АНДРЕЙ Ъ-ПЛАХОВ.
Эта программа не пестрит громкими режиссерскими именами — если не считать Чэнь Кайгэ и Педро Альмодовара, чьи картины открывают и соответственно закрывают фестиваль, а также ветерана Клода Лелуша, чей фильм затесался в середину. Преобладают новые имена, режиссерские поколения и территории — как географические, так и эстетические. Даже немецкий конкурсный фильм снят турком, а шведский — выходцем из Уганды. А один из главных неконкурсных хитов ММКФ "13" — грузином Гелой Баблуани, даром что он представляет Францию. Юго-восточная, африкано-азиатская краска становится все различимее в фестивальной палитре и придает драйва, в том числе и всему европейскому кино.
Еще совсем недавно было принято считать, что источник "варварской" кинематографической энергии бьет на Дальнем Востоке. Именно в связи с этим Московский фестиваль запустил программу "Азиатский экстрим". В этом году в ней вновь представлено изощренное жанрово-эстетское кино Японии. Уделено место догоняющей и перегоняющей свою соседку Южной Корее; в частности, показан мистический триллер "Антарктический дневник" режиссера Пхиль Сон Има, разыгранный на фоне полярной пустыни. Тем не менее дальневосточное кино, производимое большей частью в благополучных странах, несколько обуржуазилось. Не желая проделывать этот путь вместе с ним, программа "Азиатский экстрим" дополнилась в этом году фильмами с Ближнего Востока, где пассионарность не меньше, а политическая и социальная температура выше.
"Ахлаам" снят Мохамедом аль-Дараджи — иракцем, бежавшим из своей страны и вернувшимся в нее вместе с американской армией, однако не для того, чтобы порадовать своим кинотворчеством Дональда Рамсфельда. Жизнь при Саддаме Хусейне не была раем, но ад настал в Багдаде, когда начались бомбежки. Из разгромленных психбольниц бежали пациенты. В центре картины судьбы троих из них, и прежде всего студентки Ахлаам, потерявшей в хаосе войны своего жениха, а вслед за тем и разум. Аль-Дараджи сам помогал врачам вылавливать из городского бедлама сбежавших психов, а свое кино снимал буквально под пулями, в реальной атмосфере разрушенного города. Такой возможности у кинематографа не было со времен второй мировой войны, и поэтому даже нарочитость сюжетной структуры не снижает впечатления от этой картины, на реальном фоне которой меркнут все придуманные экстримы и ужасы.
Совсем другой полюс экстремального кино представляет турецкая экзистенциальная драма "Времена года", посвященная кризису супружества и неуклюжим попыткам мужчины пробиться к загадкам женской души. Режиссер Нури Билге Джейлан однажды уже чуть не победил в Канне и в итоге был награжден вторым призом за картину "Отчуждение". Тогда заговорили о "турецком Тарковском", тем более что кадры из "Зеркала" мелькали по ходу действия фильма на экране телевизора, то и дело переключаясь на порноканал. "Времена года", скорее, заставляют говорить о "турецком Антониони": знакомая по фильмам итальянского классика ситуация фатального человеческого дисконтакта развернута с изощренным режиссерским искусством и, что приятно, с некоторой инъекцией юмора. Из единственной любовной сцены Джейлан сделал настоящее цирковое каратэ-шоу: такое не постеснялся бы вставить в свое кино сам Альмодовар.
В отличие от шокового политического, социального или жанрового экстрима, так или иначе эксплуатирующего насилие, в турецком фильме мы имеем дело с экстримом эстетическим. Это апофеоз авторского кино с меланхоличными кадрами заснеженных турецких городов и застывшей экспрессией греческих развалин. Что было бы невыносимо скучно, если бы действие происходило в привычной западноевропейской стране. Но переместившись в другую культуру и оказавшись на краю континента, штампы авторского кино приобретают свежесть и даже шоковую остроту.