Открылась выставка в ГТГ

"Шестидесятники" в девяностые отдыхают и предаются воспоминаниям
       Вчера в Государственной Третьяковской галерее открылась выставка "Шестидесятники в девяностые", организованная галереей "Образ" и представляющая живопись, графику и скульптуру восьми художников, пик творческой активности которых пришелся на время хрущевской "оттепели". Отошедшие на периферию художественной жизни, представители "сурового стиля" — так окрестила это направление современная ему либеральная критика — ныне демонстрируют работы последних лет в музее, в фондах которого хранятся их ранние произведения.
       
       Выставке шестидесятников в Третьяковке можно было бы дать подзаголовок — "тридцать лет спустя". Прошло 30 лет с той поры, когда молодые фрондеры под флагом новой правды вступили в конфронтацию с остатками парадного искусства сталинского времени, не выйдя, впрочем, за пределы соцреализма. Главами этого романа могли бы быть "Выставка 30-летия МОСХа" (Манеж, 1962), несколько "Выставок группы восьми" (с 1961) — на них со скандалом участвовали трое из нынешних экспонентов — Павел Никонов, Николай Андронов и Наталья Егоршина. Молодые, наивные авторы (в то время и родился феномен "искусства молодых", борющихся с некоторыми проявления косности "отцов") по-пуритански требовали искренности и в отображении действительности, противопоставляя помпезным праздникам трудовые будни ("Наши будни" — так называлась одна из полемических картин Павла Никонова). И пластический язык, подчеркнуто простой и грубый, должен был свидетельствовать о "правде жизни". Стройки, бытовки, суровые лица — все это радовало зрителя, воспитанного на стадионной поэзии, и до поры до времени коробило догматиков. Однако эта фронда не переступала границ официального искусства — "левомосховские" художники не ушли в андеграунд. "Нам не дают заказов, не принимают вещи, но я же человек, и, черт возьми, я жрать хочу!" — кричал в 1961 году Павел Никонов. Со временем стали и давать и принимать... Правда, не всех, и кого-то в большей, кого-то в меньшей степени.
       Другая часть шестидесятников роли трибунов предпочла своего рода "внутреннюю эмиграцию", добровольное затворничество, ограниченное кругом близких и друзей. В мастерской, в деревне, за обедом, на охоте — незамысловатые тихие радости овидиевского образа жизни эпохи империи. Приверженцем этого гордого "дворянского" изгнанничества был в 6О-е один из известнейших графиков — Илларион Голицын. Впрочем, и этим художникам время от времени перепадали госзаказы. Ныне различия между первыми и вторыми как-то незаметно стерлись. Вслед за манежными выставками и госзаказами ушла и патетика. "Шестидесятники", в 90-е перешагнувшие шестидесятилетний рубеж, отдыхают. И отдыхая, вспоминают. Вспоминают Николай Андронов и Павел Никонов, чьи холсты могут послужить иллюстрациями к "деревенской прозе"; Илларион Голицын вспоминает свою родословную, разворачивая графическую серию "портреты предков". Наталью Егоршину, кажется, вдохновляют ее прежние абстрактные домашние штудии, опыт которых она смогла реализовать в своих монументально-декоративных работах; а Андрей Красулин, в отличие от своих товарищей, экспериментирует, сочетая цветодинамику Матюшина с христианской символикой. Время, по-видимому, не властно над творчеством Андрея Васнецова: все тот же мир на его картинах, состоящий из "Спящих", "Лежащих", "Пьющих". Во всяком случае, умиротворительный жанр memoria главенствует на выставке в Третьяковке, обволакивая зрителя сонной волной.
       
       МИХАИЛ Ъ-БОДЕ