Господь Боб видит все

Вчера в Манеже открылась сенсационная по количеству представленных работ выставка Бориса Кошелохова "Два пути".

       Два этажа ЦВЗ заполнены тысячами — сам художник на вопрос об их количестве лишь качает головой: "Ой много" — ярких пастелей, разделенных на ритмические блоки. По "корыту" Манежа бродит сам 60-летний Борис Кошелохов, известный в художественных кругах под прозвищем Боб, похожий то ли на первобытного охотника, то ли на уральского лесовика: кожаная безрукавка, длинные волосы, собранные в хвост, борода битника, руки мастерового, морщины колдуна.
       Когда художника называют "живой легендой", это значит, что внеэстетические обстоятельства его жизни важнее, чем качество производимого им искусства. Борис Кошелохов — уникальное сочетание не рекламной, а подлинной легендарности и удивительного живописного дара. Пожалуй, он — лучший живописец Петербурга, истово преданный живописи в ее традиционном понимании, никогда не скатывающийся в салонность, никогда не поддающийся искусу "концептуальной" дематериализации искусства. Таких монстров в наши дни не заметно даже в мировом искусстве.
       Преданность живописи кажется в наши дни извращением. А сам Боб — собственной картиной, каменной глыбой, сгустком доисторической энергии. 2 ноября 1975 года этого уроженца Златоуста, переменившего в Ленинграде много рабочих профессий, проводившего часы в "Сайгоне" за шахматами и варившимся специально для него "маленьким шестерным" кофе, в котором ложка стояла колом, что-то "стукнуло". Он не просто занялся живописью, но стал гуру для юных художников, объединившихся в группу "Летопись". Оттуда вышли и Елена Фигурина, и Тимур Новиков, основавший в 1982 году свою группу "Новые художники", также бесконечно многим обязанную Бобу. Эмигрировав в 1978 году, Боб через несколько месяцев вернулся, соскучившись по городу, друзьям и "Сайгону".
       Свое эстетическое кредо он формулировал исчерпывающе лаконично: "Хуячить, хуячить и хуячить". Перевод на цивилизованный язык: он напоил анемичную городскую живопись цветом, освободил от излишней рефлексии, навязал монументальную простоту, восходящую к примитивному искусству и экспрессионизму начала ХХ века. Только чудом можно объяснить то, что самородок Боб ворвался на художественную сцену, когда мировое искусство только начинало поворот к брутальному неоэкспрессионизму "новых диких".
       Уникальность Боба такова, что дает ему право даже на то, за что любого обвинили бы в гигантомании. Он одержим идеей самой большой картины в мире — два огромных полотна уже выставлены в Лионе и Гамбурге. "Два пути" — тоже наброски к картине, а может быть, фреске, предполагаемой площадью 5000 кв. метров. Галлюциногенная выставка в Манеже напоминает фиксацию впечатлений Господа Бога, проносящегося вокруг Земли и видящего одновременно все: и людей, и летающих рыб, и северных охотников, и языческих идолов, и парно-, и непарнокопытных, и церкви, и кренящиеся дома, и лица, и маски, и рождение, и смерть, и едва вылупившихся цыплят, и смешные автомобильчики, и восходы, и закаты, и художников, и девок. Это не укладывается ни в какие рамки принятых представлений о современном искусстве, но органично в ряду тех великих эстетических утопий, которые его породили.
       МИХАИЛ ТРОФИМЕНКОВ