«Коньяка больше нет. Давайте боксировать»

Сэр Уолтер Ситрин настаивал, что исчезнувшая пробка в ванне была настоящим символом всего остального, что он увидел в России. Что касается меня, то боюсь, что таким символом для меня была грязь в аэропорту — и вездесущий интуристовский гид. Впрочем, гид был не более вездесущим, чем грязь, но ее-то вы можете соскоблить.

Как только предоставляется возможность и если, конечно, удается опрокинуть пару стопок водки, обычный русский начнет изливать на вас все, что у него есть на сердце, пока вы сами не захлебнетесь рыданиями. Он в подробностях расскажет вам о своей жизни, начиная с родословной лошадей дедушки и заканчивая сексуальной жизнью своей подруги.

Мы ходили в театр и на балет, на каток в Парк культуры и отдыха, а иногда меня даже приглашали посетить их маленькие и неудобные квартиры. Любознательность, которую они проявляли по отношению ко всему, что было связано с Америкой, помогала им побороть страх перед иностранцами, внушаемый полицией поколениям русских людей.

Русское гостеприимство — удивительная вещь. Возможно, по причине того, что в их экономической и политической жизни было так мало стабильности <...>, они привыкли смотреть на то, чем владели, как на довольно временные вещи, и, когда им везло, они стремились поделиться своим достоянием с друзьями как можно быстрее, пока не явился кто-то, способный отнять его.

Вы, наверное, подумали, что руководить зоопарком — даже в Советском Союзе — дело в политическом смысле довольно безопасное? Я вспоминаю, что один из моих немногих русских друзей директорствовал в зоопарке в годы революции и был уволен за то, что допустил гибель единственного слона, пережившего свержение царя.

Было что-то особенно приятное в том, чтобы въезжать на дачу через большие деревянные ворота после долгого трудного дня, прошедшего в попытках понять этих русских. Когда за тобой закрывались ворота, то казалось, что и Советский Союз, и пятилетний план, и прежде всего ГПУ более не существуют.

Уволив полдюжины таких специалистов, мы наконец нашли Пантелеймона, одного из самых выдающихся конюхов двадцатого века. Он носил не снимая старую фуражку царской армии и щеголял элегантным мундштуком из слоновой кости. <...> Он сообщил, что душа у него широкая даже для русского, и от узости жизни, которую он вынужден вести в пролетарской среде, он просто задыхается.

Буденный сидел между нами, наливая по полному стакану чистого шотландского скотча, выпивая его одним махом и удовлетворенно крякая. Он положил свои руки на наши плечи и говорил, что все американцы замечательные, и поцеловал каждого из нас в щеку смачным влажным поцелуем, при этом его роскошные усы жутко щекотали нам уши, когда он так восторженно обнимал нас.

В Москве, столь же грубой, жестокой и коварной, дела обделывались все-таки с каким-то восточным достоинством. <...> Показная жестокость нацистов же была оскорбительной и по-настоящему травмирующей.

Я сидел, погребенный в своих мехах, уставившись в пол и размышляя о том, как долго я еще выдержу, когда Вышинский вскочил со своего места. "Коньяка больше нет,— сказал он,— и если мы будем сидеть без дела, то замерзнем. Давайте боксировать". Без какого-либо дальнейшего предупреждения он заехал мне кулаком в живот. Вышинский был не тем человеком, который заранее телеграфировал об ударах.

Технический директор, старый француз, который сел на мель в послереволюционной России, поднялся и произнес длинную благодарственную речь, в которой сказал, что виноделы Франции должны последовать примеру прогрессивных виноделов Советской России и научиться делать хорошее шампанское за шесть месяцев, вместо того чтобы ждать несколько лет, пока грязная старая буржуазная субстанция не превратится в то, что мы имеем сегодня.

Наш гид в летней рубашке ответил: "Нет, я президент Татарии". Прежде чем покинуть его владения, нам пришлось часто вести с ним дела, в числе которых было одно похищение и несколько чуть ли не бунтов, но нас никогда не покидало ощущение, что он не более чем туристический агент фирмы Томаса Кука, а не президент одной из российских республик.

Не знаю, как долго я пролежал, дрожа от холода. Наконец кто-то позвал меня: "Товарищ!" (Это было уже обнадеживающим, потому что, если в России к тебе обращаются "гражданин", жди беды.)

У меня уже имелся кое-какой прежний опыт общения с советскими пограничниками, и я думал, что хорошо знаю все приемы, позволяющие иметь с ними дело. Подход номер один заключался в сердечной широкой улыбке и бодром приветствии "Здравствуй, товарищ". <...> Подход номер два был строгим: "Солдат, позвоните командиру заставы и встаньте как следует перед официальным лицом".

В политическом отношении партийная линия совершила несколько зигзагообразных поворотов, в результате которых немцы стали очень хорошими друзьями, а американцы — очень злыми врагами. Но это означало и то, что немецкому дипломатическому контингенту приходилось вести себя исключительно вежливо по отношению к советским официальным лицам. Теперь они уже не могли проезжать на красный свет, или посылать к черту советских милиционеров, или грубо критиковать пятилетки.