Похоже, пришло время личной правды о Великой Отечественной — не только предельно общей, к которой мы привыкли: с армиями, фронтами и стратегией победы...
Похоже, пришло время личной правды о Великой Отечественной — не только предельно общей, к которой мы привыкли: с армиями, фронтами и стратегией победы... Правды, которая складывается из многих историй, где правда боевого генерала, проведшего всю войну на передовой, вполне может соседствовать с правдой деревенской девчонки, побывавшей под оккупацией, и семейной правдой тех миллионов россиян, чьи близкие до сих пор числятся пропавшими без вести. Просто потому, что все эти правды объединены двумя датами: 1941 — 1945
Долгое время мой дед Петр Моисеевич Тихомиров считался без вести пропавшим. Нет, я знал, конечно, что мой дед воевал и сгинул без следа где-то на бескрайних полях сражений Великой Оте-чественной, но где именно, как и когда это произошло, не знал никто. Поэтому моя бабушка Анна Мефодиевна каждый год 1 февраля отмечала только день рождения деда, а вот днем его смерти считала 22 июня. Потому что просто не знала другой даты.
От деда осталась только единственная фотография — строгий юноша 19 лет с непокорным чубом в пиджаке и косоворотке. Кажется, они с бабушкой сфотографировались накануне свадьбы. Еще осталось несколько писем — фронтовых треугольничков, которые всегда начинались одинаково: «Здравствуй, моя дорогая Аннушка, мои ненаглядные детушки и сыночек Коля...» Коля — это мой отец, который родился уже после того, как деда призвали воевать. И последнего своего сына мой дед так никогда и не увидел, а поэтому старался хоть в письмах как-то особо выделить его.
Дед вообще писем писать не любил, а писать о войне — тем более. Обычно он отделывался коротким: «У меня все хорошо, воюем помаленьку…», и бабушка даже не знала, в какой части страны он тогда воевал. И от этого казенная формулировка извещения — «пропал без вести» — внушала еще больший суеверный ужас. Вот, жил человек, строил дом, растил детей, пошел на войну, а потом просто исчез. Не погиб, не пал смертью храбрых, как все солдаты, а будто бы провалился в какую-то черную дыру.
Вот судьбу второго моего деда Василия Павловича я знал досконально — 20 января 1943 года в самом начале Воронежско-Касторенской наступательной операции взвод моего деда накрыло бомбами «юнкерсов». Однополчане собрали останки в братскую могилу и отправили семьям похоронные извещения. И все в моей семье знали, куда можно съездить на Пасху и выпить стакан водки за упокой деда. То есть на фоне страшной и кровавой мясорубки наступления двух фронтов и десятков армий останки моего деда Василия не смогли затеряться, а тут — полнейшая тайна…
В детстве мне иногда казалось, что на самом деле дедушка Петр вовсе не погиб. Ведь тела же его никто не видел, так? Ведь если б видели, то обязательно сообщили, так? И поэтому я думал, что, может быть, он был контужен, потерял память и жил где-нибудь в соседнем городе, не зная, кто он такой на самом деле. Ну или попал в плен, а потом уехал за границу, чтобы с семьей ничего не случилось.
Но потом, повзрослев, я вдруг как-то разом ощутил весь жуткий смысл этих слов — «пропал без вести».
Случилось это в Смоленской области, куда я поехал в гости к своему приятелю-однокурснику. И около деревни Чуркино мне показали Солдатский лес. Большой такой лес — он тянется на многие десятки километров. Местные жители здесь не собирают ни ягод, ни грибов. И хлеб стараются рядом с лесом тоже не сеять. А если по приказу начальства соседнее поле и распахивали под пшеницу, то никто из деревенских не ел этот хлеб.
Потому что в этом лесу до сих пор лежат наши. Летом 1941-го Сталин, взбешенный потерей Смоленска, отдал приказ о начале контрнаступления. И тысячи красноармейцев, брошенных в прорыв, так и остались лежать на этой земле. Сколько их тут осталось — полк, дивизия, армия? Солдаты падали так, как шли в атаку, — плечом к плечу. И их никто и никогда не хоронил. Просто бросили и ушли.
— Мы, когда еще пацанами были, боялись в лес ходить, — простодушно объяснил мне местный тракторист Вадим. — Идешь, а на каждом шагу — ржавые каски, черепа, железо, лошадиные кости… А иногда видишь, как каски на сучьях болтаются — это деревья через кости проросли…
Конечно, поисковики потихоньку расчищают это страшное место и опознали по уцелевшим медальонам уже несколько десятков солдат, но сколько нужно таких отрядов, чтобы раскопать весь лес?
10 лет назад останки моего деда нашли. Поисковики из Пскова раскопали братскую могилу у деревни Матысово Идрицкого района Псковской области и среди костей обнаружили солдатские медальоны — русские и немецкие вперемешку. Там же нашли и недописанное письмо, датированное 10 марта 1944 года — день, когда погиб мой дед.
Позже в сборнике отчетов «Боевые действия стрелковых полков», изданном в 1958 году Воениздатом, я нашел подробности того боя между 9-й гвардейской стрелковой дивизией Красной Армии и 437-м пехотным полком 132-й пехотной дивизии вермахта. «Командир 9-й гвардейской стрелковой дивизии полковник Гудзь решил главный удар нанести в направлении Павлово, уничтожить противника и овладеть рубежом Рог... На основании приказа командира корпуса наступление было назначено на 7 часов 10 марта 1944 г. … После артподготовки 1-й стрелковый батальон перешел в атаку и ворвался в траншеи противника первой линии и к 13 часам подошел вплотную к выс. с отм. 162,7… Затем, преодолевая ожесточенное огневое сопротивление противника, полк прорвал передний край обороны и вышел на западную опушку леса южнее Новины… Таким образом, к 19 часам 22-й гвардейский стрелковый полк овладел узлом сопротивления противника в районе выс. 179,8, Павлово… В бою было уничтожено до 150 солдат и офицеров противника, захвачены трофеи: пулеметов — 15, винтовок — 46, пушек — 5, автомашин — 16...»
То есть вы понимаете, да? После боя трупы погибших солдат с той и с другой стороны свалили в яму возле той самой «высоты 162,7», забросали землей, а потом заботливо пересчитали радиостанции. Конечно, тогда время такое было — жесткое и жестокое… И не мне их судить — тех солдат из 1944 года, для кого трофейная радиостанция и в самом деле могла быть дороже тел погибших товарищей… И не приведи Господь нам оказаться на их месте. Но все-таки…
И именно 10 лет назад выражение «война не закончена, пока не будет похоронен последний павший солдат» для меня приобрело новый смысл.
Совсем, наверное, не такой, с каким эту фразу любят порой произносить с экранов телевизора. Просто то чувство пустоты, которое я испытывал, глядя на фотографию моего деда, оно пропало.
Кстати, по данным профессора Академии военных наук генерал-полковника Г Ф. Кривошеева, до сих пор в числе безвозвратных потерь большую часть занимают без вести пропавшие. Согласно официальным документам более 5 059 000 солдат пропали без вести.