Постельный режим

Картины были действительно о любви. Но иногда следить за интимом было противно до тошноты. Хотя фильмы брались не случайные, а так называемый культурный мейнстрим. Они гремели в Европе, их награждали фестивали в Берлине, Каннах и Венеции. С некоторых, самых циничных «лавстори» (например, с пресловутого «Острова») зрители сбегали целыми рядами. Но кто-то досматривал до конца. Потому что такой любви прежде не видел. И еще потому что — скандал. Так вот, после 10 скандальных фестивалей на 11-м перчинка пропала. Никто не бунтует на «Историях со счастливым концом» — путаной штуке о геях, урологе и беспринципном массажисте. За многообещающим названием «Гип-гип-ура шлюхе!» — гуманистическая драма о школьнице, которую сфотографировали без трусов. Перед сеансом «Зеленого стула» к микрофону выходит кореец-режиссер и зачитывает из блокнота заметки о пользе регулярного секса. Зал делает стойку — запахло жареным! Но и этот конкурсант на поверку — беззубая корейская эротика, скромная, как школьные американские секс-пособия 1950-х годов. Все ленты — из Европы, Азии, США — препарируют чувства спокойно и вдумчиво. Совсем не такое кино хитовало на фестивалях последние 10 лет. Фестивальный фильм о любви 1990-х всегда нес что-нибудь шоковое. Удар, бритвенное лезвие, дрожащие колени, кровь. Дымящееся железо, снова кровь, крупный план гениталий, сверхкрупный план гениталий... С легкой руки режиссеров Триера, Хайне-ке, Шеро, Тарантино, Кроненберга, Ким Ки-Дука, Мудиссона, Галло, Брэйя и других  (как ни странно ставить эти фамилии в один перечень) в конце XX века эти триллеры вроде и назывались «любовью». Но вот новейший срез премьер — и нет в нем порнографической грязи. Нет садизма, органов, телесных жидкостей. Киношники удерживаются от пошлятины. Все у них, понимаете, по-людски. За два часа до объявления победителей я встречаюсь с киноведом Сергеем Лаврен-тьевым — бессменным отборщиком фестивального кино. Вот уже много лет он ездит по европейским смотрам, фильтрует кинопоток и выбирает лучшие фильмы сразу для нескольких российских фестивалей.

— Сергей, — удивляюсь, — а где, черт возьми, провокации? Где падение нравов, где топтание по морали? Ведь мы к ним... Привыкли уже. Но Сергей только смеется: в этом году не было. Мол, присматривался, конечно. Но в моде другое кино.

ПОСТАВИЛИ НА ПОВТОР

«История любви в кино, — объясняет Лаврентьев, — похожа на историю революций. Революции приводят к явлениям худшим, чем те, против которых революции совершались. Кино тоже развивается циклично. По спирали идет».

То, что Квентин Тарантино сделал с кино в середине 1990-х — замешав любовь с текилой, бранью и хлопками выстрелов, — повторялось уже не раз. Но в другом времени и на другом материале.