
Александр Павлович Ермаков, заместитель редактора газеты с наплевавшим на время названием "Таганрогская правда", позвонил мне рано утром и обескуражил предложением:
— Хочешь на труп посмотреть?
— Нет! — искренне отказался я.
— А зря, — огорчился Ермаков. — Ты этот труп знаешь.
Александр Павлович был подшафе, но меня это не смущало, легкое подшафе делало его обаятельным. Мы вместе ходили в детский сад, потом в один класс и когда-то жили на одной улице. Такова специфика города Таганрога. Несмотря на свою мистическую огромность, в городе все друг друга знают, если не лично, то через кого-то.
В конце концов я все-таки поехал "смотреть на труп" девушки, покончившей жизнь самоубийством. Она повесилась в своей квартире. Именно оттуда мне звонил Ермаков, проигнорировавший замредакторскую солидность и превратившийся на день в репортера криминальной хроники. Покойница лежала ненакрытой посередине комнаты в одном купальнике. Верхняя часть купальника была сдвинута к животу, и лишь трагическое обстоятельство делало эту картину приличной и торжественной. Охваченные леденящей лаской смерти груди девушки напоминали целомудренные выпуклости мраморной Венеры Милосской. Меня поразило несоответствие лица и тела. Лицо было покрыто жуткими язвами ожога, которые от удушья при повешении лопнули. Тело же поражало четкостью совершенной фигуры, оно стало более "струнным" от напряжения последних мгновений жизни и еще не было тронуто неизбежным тленом.
— Экштейн, — услышал я голос инспектора уголовного розыска Катаева. — Кто вас сюда пустил?
— Он со мной, — произнес Ермаков. — Стажер.
Катаев хмыкнул, поглядел на меня и ничего не сказал. Я подошел к врачу-криминалисту Эльмиру Кречугину, своему давнему знакомому, с вопросом:
— Почему она повесилась?
Кречугин искоса взглянул на меня:
— Нашла веревку, а выбрасывать жалко было... Откуда я знаю? — Немного помолчав, добавил: — Раньше работала медсестрой в 5-й больнице, затем, кажется, связалась с братьями Петренко, говорят, красавица была — ни пером описать. Потом лицо во время пожара испортила и вот... Повесилась, дура.
— Да это же Люба! — не выдержал Ермаков. — Люба Савелова из восьмого "А", помнишь?
И я вспомнил. Любочка, самая красивая девочка школы № 25, самая красивая девочка из моего прошлого... Затем мы сидели с Ермаковым в парке и пили пиво в кафе "У Клавы". Ермаков рассказал мне о судьбе Любы. Рассказал весьма своеобразно, но что поделаешь, он всегда был немного циником.
Потом я провел свое "расследование". Разговаривал с Любиными коллегами по больнице, с ребятами из уголовного розыска, потрепал за холку и выбил искренность из братьев Петренко, городских сутенеров с кличками Клипса и Люцифер, пришел к ее родителям, и тут мне улыбнулась удача: в мои руки попал Любин дневник из четырех толстых тетрадей, который она с чисто медицинской аккуратностью вела на протяжении многих лет. Откровенность этого дневника была исчерпывающей и грубой. Видимо, в какой-то момент жизни Люба и сама такой стала. Но я помню, я знаю, она была робкой и чистой! Дневник мне отдал за три бутылки водки отец Любы, и я не стыжусь этой сделки.