ПЕЧЕНЬ РОДИНЫ МОЕЙ

Москва — город, склонный к истеричной доброте на фоне вяло протекающего равнодушия. В самые развращенные души она способна внести муки раскаяния, что не мешает ей исподволь развратить самый высокий настрой души

Я сидел на скамье Тверского бульвара, неподалеку от памятника Сергею Есенину, и с удовольствием смотрел на здание Драматического театра имени А.С. Пушкина. Впрочем, в какую бы сторону я ни смотрел, удовольствие не покидало меня. Дело было в том, что я отдыхал от прогулки по Москве, ноги мои гудели и молили о снисхождении. Странный все-таки город Москва, утомительный. Дома, в своей Ростовской области, мне приходилось ежедневно проходить двадцать восемь километров от хутора до пригородной электрички и обратно и весь день быть на ногах (я работал в цветочной оранжерее), а вот прошелся от Нового Арбата к редакции журнала "Юность" и от редакции к Тверскому бульвару и чувствую себя, как марафонец, сошедший с дистанции. Сия тайна еще предстоит осмыслению...

Москвичи, конечно, народ еще тот, систематически раздражающийся от неосознаваемой ими генетической усталости. Провинциалы не любят москвичей по одной, сугубо бальзаковской, причине: "Парижане слишком дерут нос и вечно чем-то недовольны". Я тоже не люблю москвичей, но странной нелюбовью — они мне нравятся; что ни москвич, то готовый — добавлять уже нечего — сюжет. Так что я больше люблю, чем не люблю. Москва — парадоксальный город.

Закурил, и сигарета усилила мое удовольствие от ничегонеделанья и созерцания театра имени А.С. Пушкина. На той стороне бульвара, напротив меня, на скамью присела дама в черном; черная шляпка, черные волосы, черный деловой костюм, стройные ноги в черных чулках и черных изящных туфельках на тонком каблуке. Темные глубокие глаза в обрамлении черных, усиливающих эту глубину ресниц и выразительные губы, отредактированные темно-сливовой губной помадой. Женщина достала из черной элегантной сумочки длинный, сантиметров пятнадцать, белый мундштук, вставила в него сигарету, извлеченную из черной пачки, прикурила от зажигалки и стала с рассеянным видом созерцать умиротворенность бульвара. Я затрепетал от священного восторга.

— Ну и ворона! — услышал я рядом с собой и вздрогнул от неожиданности. Присевший рядом со мной мужчина лет сорока, неброско и удобно одетый в небрежном стиле московита, дружелюбно подмигнул мне и кивнул в сторону женщины:

— Ничего своего, парик, ресницы, ногти и груди — накладные. Если все снять с нее и умыть.... Стёня-стёней, хуже моей Вальки. Я ее знаю — соседка.

Очарование от образа таинственной незнакомки так быстро и безнадежно рухнуло, что я не нашел ничего другого, как жалобно спросить у мужчины:

— Да?

— Можешь не сомневаться, — рассмеялся мужчина, сочувствующе хлопнул меня по плечу, встал и ушел. Женщина, как бы ощутив свое фиаско, тоже встала и быстрой, мне даже показалось, вульгарной походкой пошла вниз по бульвару. Москва — непредсказуемый город...

Феминизм, разновидность женской сексуальности, основанный на избытке агрессивности и врожденного комплекса неполноценности, дал в москвичках новой волны свои, заставляющие изумляться результаты. Их естество, конечно, испытывает желание, но... здесь они оказываются слишком зависимыми от другополого носителя этого желания. И московские мужчины сегодня сплошь и рядом утверждают, что современные москвички — непревзойденные любовницы, но в жены не годятся, а если среди них встречаются отличные жены, то в роли любовницы они беспомощны. Эти утверждения на совести московских мужчин, я здесь ни при чем из-за плохого знания предмета. Москва — сексуально озабоченный город...

Небольшой отдых на Тверском подействовал на меня умиротворяюще и усилил мой оптимизм в оценках своего будущего. Провинциал чувствует себя в Москве "никем" без каких-либо шансов стать "всем". Если, скажем, писателю-москвичу достаточно украсить свои шедевры филологическими перлами типа "Он вошел в нее как нож в масло", чтобы заработать на этом, то провинциалу в современном литературном пространстве столицы будет недостаточно даже "Все смешалось в доме Облонских". Москва — требовательный город.

...Выкурив еще одну сигарету, я поднялся и направился по излюбленной тропе провинциалов — в сторону Красной площади. В Москве никогда не бывает тишины. Все время многонотный гул, истеричный диапазон вскриков, тщательно поделенная на многомиллионный шепот кассетников некогда сочная музыка индивидуального вдохновения. Москва изобилует странностями, то и дело вселяющимися в ту или иную личность. Вот и сейчас моя прогулка по Тверской улице не обошлась без такой личности.

— Парень, ты откуда? — передо мной стоял мужчина моих лет с длинными, до плеч, но уже седыми волосами. Под глазом мужчины угасал некогда яркий и большой синяк. Весь его облик, оформленный бывшей модной и бывшей новой одеждой, говорил о светлом и обеспеченном прошлом.

— Из-под Ростова, — дружелюбно ответил я.

— Я так и подумал! — счастливо воскликнул мужчина. — Значит, ты любишь хорошую музыку.

— Люблю, — согласился я, с некоторой досадой отметив мимику мужчины, которая не соответствовала его надрывному счастью.

Мужчина полез рукой под свое пальто и извлек оттуда сверток. С конспиративным выражением лица он развернул его и посреди лазерно-дисково-кассетно-клиповой Москвы достал гибкую пластинку голубого цвета, которая была около пяти метров в окружности.

— Ну ты даешь! — чуть не упал я со смеху.

Мужчина с удовольствием рассматривал мою радость.

— И проигрыватель у тебя к ней есть? — отсмеявшись, спросил я.

— Нет, — честно признался торговец хорошей музыкой.

— Сколько? — спросил я.

— Тридцать рублей.

— Беру, — со свойственным мне идиотизмом я расстался с половиной имевшихся у меня денег.

Все еще улыбаясь после встречи с оригинальным способом добычи денег на похмелье, я подошел к гостинице "Центральная" и был в очередной раз остановлен очередной проверкой документов. Меня в очередной раз сурово спросили: "Почему без регистрации?", и в очередной раз после моего неумного ответа ("Да я здесь рядом, под Ростовом живу") задержали. После трех часов в "обезьяннике" выпустили, сурово посоветовав: "Уезжай или зарегистрируйся". Интересно: чтобы снять квартиру по средствам, нужно не регистрироваться; если же ты регистрируешься, то цена квартиры становится не по средствам, ибо облагается налогом. Вывод однозначный: если ты не торгуешь, не занимаешься противозаконной деятельностью, а просто с накопленными и занятыми у родственников деньгами приехал в столицу, чтобы, скажем, издать свою книгу, то тебя быстро разденут до нитки и выгонят из калашного московского ряда в твое провинциальное "стойло", а если торгуешь, держишься за живые деньги и на "ты" с респектабельным криминалом, то — добро пожаловать. Москва — доброжелательный город...

Москвичи, по моему разумению, делятся на две категории — "взяточников" и "аристократов". "Взяточники" — это те, кто воспринимает московское гражданство как личный успех и должность на хлебном месте. Они смотрят на провинциалов как на объект заработка и неполноценных людей. Это они нанимают приезжих рабочих для ремонта своих квартир, постройки коттеджей, дач, а по окончании работы идут в милицию и заявляют, что какие-то безрегистрационные нахально качают права, — и рабочих, не выдав им зарплаты, изгоняют в российские тмутаракани, пройдясь дубинкой по ребрам. "Взяточники" знают, что ремесленный люд не пойдет на разборки с криминальным душком, не будет мстить, почешется-почешется — и снова пойдет искать заработок. Таким примерам несть числа, мне рассказывали об этом работяги из Ростова, Краснодара, Воронежа, украинского Северодонецка и Луганска, и все это стоит отдельного разговора. Это дети "взяточников", сбившись в большие группы "фанатов", скандируют возле американского посольства: "НАТО — фашисты!", и тут же, ни секунды не задумываясь, орут: "Москва для москвичей!" — под одобрительные улыбки взрослых. "Москва для москвичей!", "Россия только для русских", "Зиг Хайль!" — это звенья одной цепи.

"Аристократы" — это, собственно, и есть москвичи, не по прописке, а по духу. Именно благодаря им Москва — столица государства. "Москва для России!" — это их лозунг, благодаря им московское мировое пространство бессомненно и величественно.

Соотношение "взяточников" — большинства и "аристократов" — меньшинства потрясает. Оно имеет тенденцию к увеличению разрыва. При полном подавлении "аристократов" Москва превратится в провинцию мира, а перед Россией встанет вопрос о выборе новой столицы.

...Я шел по Тверской улице, она раздражала меня своей отстраненностью от меня лично. Обычный комплекс "деревни". Возле дома номер девять я увидел двух подростков и девушку, которые приложили ладони к облицовке дома из красного мрамора и чуть ли не в экстазе закрыли глаза.

— Что с ними? — спросил я у подсобного рабочего в синем халате. Он сидел на грузовой тележке.

— Шизанутые, — объяснил рабочий. — Эти камни из триумфальной арки, которую Гитлер хотел установить в Москве. Из нее сделали облицовку здания. Они, — рабочий кивнул на молодежь, — считают, что к этому мрамору прикасалась рука Гитлера. Хотят выйти с ним на контакт.

— Понятно, — ничего не понял я.

Вечерело. Весна уже обрушилась на Москву, и она превратилась в нечто напоминающее ярко оформленный и припадочно-оптимистический насморк. Весна в Москве — это торжество какой-то суетливой, обескураживающей своей глобальностью магазинности, дисциплинированная и сосредоточенная готовность купить и продать. Всеобщая готовность к отовариванию и предоставлению товара. Только в Москве (в любое время года, но весной почему-то особенно) можно наблюдать постоянный ужас масс перед возможным голодом, космической катастрофой, нашествием инопланетян. Москва — великий город, без сомнения... Я чувствовал себя уставшим от избытка апатии к самому себе. Рядом со мной остановились двое хорошо одетых подростков лет пятнадцати, он и она.

— Там махыч идет, — юноша со смехом посмотрел на девушку. — А он мне паровоза вдувает.

— Ха, — сказала беленькая худенькая глазастенькая девчушка. — Ты тогда так дико нажрался, что отсодомировал прямо в ванне.

— Тогда все в крезе лежали, ты что, не помнишь? — возмутился ушастый подросток. — Три батла колючей водки влупили на двоих.

"Иностранцы", — притворно подумал я и двинулся к магазину "Охотный ряд".

Я прошел мимо него и направился к Музею Ленина, там шумела и протестовала оппозиция... Если каждый раз покупать литературу возле Музея В.И. Ленина и читать ее, то через некоторое время вы превратитесь в запрограммированного идиота. Исчезает логическое миропонимание. В среде нацистов музей называется "Музей имени Бланка". Извлеченные из небытия еврейские корни "вечно живого", конечно же, требуют, по их мнению, переосмысления всей, начиная с 1917 года, истории. По идеям, бродящим призраками в националистических кругах, не все ясно и с царями, и с русскими аристократами. Говорили по-французски, состояли в масонах, основу которых составляли хотя и европейцы, но носители еврейской идеи мирового правительства.

Вообще-то, расширяют еще более свои сомнения патриоты, все начало осложняться еще при Петре I. Раскол веры, окно в масонскую Европу... В общем, все эти столетия требуют переосмысления. Если по-настоящему разобраться, Антихрист пришел в Россию из Византии под видом придуманной евреями христианской веры. И это тем более требуется переосмыслить.

Нет повести печальнее на свете, чем повесть о славянах и евреях — двух ипостасях одного народа. В Москве на фоне патриотических идейных изысков это выражено наиболее отчетливо, только дебил не в состоянии понять, что русский и еврей — родные братья, враждующие из-за отцовского наследства.

...Рядом с антисемитским рынком бушевал митинг коммунистов "Трудовой России". На мой взгляд, московская оппозиция состоит из людей трех видов:

первый вид — это те, кто немного имел при "красных", захотел большего, но потерял все. Теперь хочет вернуть;

второй вид — это те, кто ничего не имел при "красных", помог их сковырнуть и ничего не получил при "демократах", теперь уповает на "коричневых" в надежде хотя бы отомстить за такое невнимание к себе;

третий вид — это те, кто немало имел при "красных", получил побольше при "демократах", но желает иметь еще больше и еще лучше.

Меня восхищают старики в коммунистическом протестном электорате. Старики, которых глупо жалеть. Если бы КПСС была у власти, они бы тихо и далеко не всегда достойно умирали. А теперь они ярко и гневно борются. Обретение смысла жизни в 60 — 70 лет дорогого стоит. Это счастливые люди.

Москва — политизированный город.

Выйдя из метро на станции "Орехово", я был переполнен разнообразием мыслей, и поэтому долго ничего не мог взять в толк, когда возле развалин какой-то усадьбы передо мной предстали юноша и девушка с торчащими из-за спины рукоятками мечей и с вопросом:

— Вы цивил или толкиенист?

Я машинально и глупо ответил:

— Я Сэн.

Впрочем, тотчас опомнился и спросил:

— Вы кто?

— Я Моргрим, — представился юноша в кожаной косухе и джинсах. — Воин.

— А я Раннвейг, — представилась девчушка в кожаной косухе и джинсах. — Воин.

— Очень приятно, молодые люди, — мне они действительно были приятны. — Так как мне отвечать на ваш вопрос?

Моргрим внимательно посмотрел на меня, переглянулся с Раннвейг и произнес:

— Вы толкиенист, заблудившийся в цивилах.

Молодежь забыла обо мне и увлеклась сама собою, своим каким-то волшебным и, в общем-то, протестующим миром. Я тихо отошел и убрел в хаотичное и непредсказуемое пространство великого Города. Так вот, значит, кто я: "толкиенист, заблудившийся среди цивилов".

Москва — сказочный город...