Все мы рождаемся гениями. Каждый из нас — Ван Гог, Рембо и Модест Мусоргский в одном лице. Вырастая, мы узнаем, что Рембо мотал срок за уголовщину. Ван Гог поехал крышей и обкорнал себе ухо, а Модест Мусоргский по-черному квасил и писал свои ноты, только когда к нему заходил Николай Римский-Корсаков с жабо на отлете. Мы узнаем об этом — и из гениев становимся обыкновенными скучными людьми...
Картинки с выставки в музее Сахарова
Однако не все. Некоторые по-черному квасят, мотают срок за уголовщину или сходят с ума, что, конечно, само по себе никому не делает чести. Но впридачу эти некоторые пишут гениальную музыку, сочиняют гениальные стихи и рисуют гениальные картины. Правда, от этого им не легче. Чтобы не гоняться за тенью Модеста Мусоргского или Ван Гога, не говоря уж о Рембо, вспомним, какую страшную жизнь прожили Венедикт Ерофеев или Сергей Параджанов, чьи юбилеи недавно пышно отмечало прогрессивное человечество. Или умерший в конце прошлого года в психушке, почти полностью ослепший и нищий художник Владимир Яковлев, чьи картины продаются на Западе не дешевле Ван Гога.
Господь Бог и потомки воздают гениям сполна. Но что делать нам, скучным нормальным людям, для кого все они — изгои, отверженные или, выражаясь благопристойно, аутсайдеры, то есть посторонние?
Признаться в своей неполноценности — духу не хватает.
Признать, наоборот, их полноценными, стоящими выше нас, — не хватает здравого смысла.
Остается — принять их такими, каковы они есть. И постараться полюбить их «черненькими», поскольку «беленькими» кто хочешь кого угодно полюбит.
В общественном центре Андрея Сахарова прошла выставка «От презрения к признанию». Организовал ее московский Музей творчества аутсайдеров. Живопись и графику пациентов психбольниц, заключенных тюрем, постояльцев домов престарелых и тех, кто нигде не содержится на спецучете, но изолирован от нас самой жизнью, прокомментировал своими фотографиями Юрий Рост. На его портретах — люди, которым слава при жизни все же улыбнулась, хотя они так и дожили свой век на отшибе, обочине, в непроглядной глуши. Мария Приймаченко, например, из села Болотня. Или дед Силиванов — как бишь его имя-отчество? — из Прокопьевска.
Этот фотокомментарий вводит замечательные работы отверженных мастеров в новый, еще более драматический контекст.
Здесь возникает нежданно тень уже не безухого Ван Гога, но камер-юнкера Пушкина, последние годы жизни которого стали для него, баловня славы и везунчика, тягчайшим испытанием души на прочность: словно бы в наказание за ранний и шумный успех Бог послал ему одиночество абсолютное, непонимание и отчуждение даже в кругу ближайших друзей, как Вяземский или Жуковский. Не случайно в те годы ведущей темой пушкинского творчества стало сумасшествие. И так назойлив мотив бегства...
Замечательно, разумеется, и место проведения выставки. Вот уж кто до конца оставался изгоем, аутсайдером, юродивым — Сахаров. Жизнь положивший на защиту униженных и оскорбленных, он именем своим осенил эту странную выставку, на которую народ не ломился, предпочитая безвестным нашим аутсайдерам Рене Магритта на Волхонке — не более понятного, зато патентованного гения.
Это, может, и к лучшему. «Слишком пристальное внимание к личностям наших творцов оборачивается для них новыми психологическими сложностями, — говорят в аннотации к выставке ее устроители. — Не ищите в наших информационных материалах детальных биографий и описаний личностных особенностей художников, фрейдистских и тому подобных истолкований их творчества... Нарочитый, а порой вынужденный лаконизм нашей информации — это проявление бережного отношения к болезненно ранимому внутреннему миру авторов, и мы надеемся, что зрители отнесутся к этому с пониманием...»
Вот мы. Вот они. Вот разделяющая нас неодолимая граница. Все просто как дважды два — и раз навсегда решено.
Но еще надо крепко подумать — кто в этой жизни посторонний...
Михаил ПОЗДНЯЕВФото Л. Шерстенникова