200-летие Камиля Коро: импрессионистов он называл «бандой»
Культура
«Ах, Коро скучен, исписался старик», — сообщал Репин (не любивший, впрочем, все французское) в письме из Парижа в 1873 году.
И когда это Коро (1796 — 1875) успел исписаться? Первую картину у него купили, когда художнику было уже за 50. Причем официальное признание настигло его раньше признания публичного. Коро, регулярно выставлявшийся в парижском Салоне, оплоте тогдашних академистов, успел стать кавалером Почетного легиона, получил пару официальных заказов, а частные коллекционеры только-только присматривались к нему. Но торопиться было некуда.
О правильных родителях
Хотя Коро происходил из семьи коммерсанта, отец не заставил его повторять собственную судьбу — случай довольно редкий для XIX века. Он с пониманием отнесся к желанию сына стать художником и поддерживал его на сем пути до конца своих дней. Оплачивал поездки в Рим, оборудовал мансарду в доме в Виль-д'Аврэ. В отличие от большинства своих современников, и даже более поздних коллег, вроде Сезанна, Коро никогда не знал нужды. Единственное, к чему он стремился, — было признание его искусства Салоном.
С этим не везло. Входя (с 1849-го) даже в жюри Салона, он так и не получил Большой золотой медали — хотя сам император Наполеон III покупал для своей жены его картины. Но Коро не отчаивался и упорно рисовал свои пейзажи. Слишком часто они выходили за рамки привычного: для неоклассицизма слишком живо, для романтиков — как-то безыдейно. И впрямь — значение Коро стало ясно лишь потомкам. Для большинства современников он оставался неплохим, но слишком плодовитым художником — и только. Восторженные отзывы Делакруа, Бодлера и Готье остались незамеченными.
О нелюбви к автопортретам
Есть художники, обожающие автопортреты (как самый ответственный жанр?), Коро их ненавидел. По крайней мере лишь пара, созданная в молодости, известна нам сегодня. Немногим больше и портретов (хотя те более знамениты). Он предпочитал пейзажи, фигуры среди деревьев — в рассветной дымке, сразу после дождя или просто в сумраке леса. Одним из первых в мировой живописи он смог выразить свое настроение через природу, которую рисовал, лишь повинуясь чувству. Он всегда настаивал на своей самобытности: «Лучше быть ничем, чем стать эхом других». Впрочем, это не мешало ему восхищаться своими кумирами, к коим он прибегал при построении пейзажа — Пуссеном и Клодом Лорреном. Не мешало и создать соответственную систему валеров — переходов тонов внутри одного цвета. Именно эта игра придает неповторимое очарование его полотнам, прежде всего мифологическим, вроде заказанного графом Демидовым для его парижской квартиры «Орфея и Эвридики» (дружно обруганного нашими историками за «притворную слащавость и карамзинскую фальшь», а также за то, что из подобных полотен «выросли цветы нездоровой, надуманной романтики Беклина»).
Из-за этой игры большинство шедевров Коро почти невоспроизводимы даже сегодня: слишком тонкую игру человеческого глаза предлагают они печатным машинам. Выпуская CD-ROM к огромной выставке в парижском Гран-пале (летом ее покажут в Оттаве, осенью — в Нью-Йорке), организаторы вынуждены были даже вводить изображение некоторых картин в компьютер непосредственно с холста, а не через слайд, как раньше. Чуть проще было устроителям параллельной экспозиции в Национальной библиотеке Франции: все-таки графика легче поддается воспроизведению. (А вообще юбилей Коро отмечается музеями всей страны: так, в Шантийи выставку-досье построили вокруг одной картины. Но какой!)
Об отношениях с художниками
Коро был очень добр к друзьям. Щедрость его распространялась на всех, в ком он видел профессионала. Так, знаменитому живописцу и карикатуристу Домье купил на старости лет домик. И даже нарисовал его портрет — в стиле самого Домье. В ответ получил свой собственный — в своем, естественно, стиле. Коро помогал и вдове Франсуа Милле, хотя картины последнего были ему не очень близки — несмотря на ведущую роль обоих в создании Барбизонской школы, художники которой впервые осознали французский пейзаж именно как пейзаж (после Коро, разумеется). Но едва где проглядывала социальность, критика действительности — Коро убегал без оглядки.
Еще трагичнее складывались его отношения с импрессионистами (чьим непосредственным предшественником он выглядит сегодня в глазах всех без исключения). Он не только сам не участвовал ни в одной выставке импрессионистов, но и отговаривал боготворившего его Камиля Писарро, а заодно и Берту Моризо участвовать в экспозициях этой «банды». Видимо, полузатворническая жизнь и сложные отношения с официальным Салоном наложили отпечаток на его представления о жизни художника. Борьба — даже за собственные права — была чужда ему. Не испытывая никогда недостатка в деньгах, раздавая их знакомым и полузнакомым людям («Я никогда не копил своих доходов, наоборот, из страха утонуть, я каждый год открываю все шлюзы: то есть, если у меня что-нибудь и остается, я раздаю потихоньку...»), он считал единственной обязанностью живописца — рисовать. И рисовал, принеся в жертву Музе даже собственную семью. Просто — так и не женился.
И это, возможно, было единственной его ошибкой.
Алексей МОКРОУСОВНа иллюстрациях:
1. Коро, курящий трубку в своем кресле. 1871.
Фото Шарля Дезавари.
Национальная библиотека Франции.
2. Пастухи с островов Борроме. 1866. Кэн (Франция),
Музей изобразительных искусств.
3. Воспоминание о Мортефонтене. 1864. Париж, Лувр.
4. Сельский концерт. Шантийи, музей Конде.
Этот шедевр наши специалисты называли «надуманной композицией».
5. Тирольское озеро. Офорт, 1863. Национальная библиотека Франции, департамент эстампов.
Вообще-то Коро не очень любил путешествия. Несколько соседних стран (почти все — ближе к старости), а так — не было для него ничего краше родимых лесов.
6. Читающая Мадлен. 1854. Париж, Лувр.
О подделках Коро
Камиль Коро создал около 3000 картин, сотни листов рисунков и графики (что дало некоторым возможность обвинять его не только в дилетантизме, но и в графомании). Такой рекорд не мог оставить равнодушными подделывателей картин — и в нашем веке уже по Европе гуляло более 8000 фальшивых Коро. За 13 лет одна галерея продала его литографий на 2600 млн. долларов. Покупали их у «мастеров» по 50 — 100 долларов, продавали по 2000 — 3000 долл. Зато настоящая его картина в 1984 году на аукционе в Нью-Йорке была продана более чем за 36 млн. франков (1 франк сегодня — почти 1000 рублей). А в среднем его небольшие работы оцениваются в 250 тыс. франков.
Среди многочисленных работ Коро в русских музеях (в одном лишь Пушкинском — 11 пейзажей) фальшивок, судя по всему, нет. Что не помешало организаторам парижских выставок не использовать ни одной (!) работы из наших собраний. А ведь если почитать работы наших искусствоведов, так лучше русских Коро нет ничего в мире. Зато почти все, что у нас объявлялось упадническим, отобрано для юбилейной экспозиции как лучшее.
Что еще читать?
Книги о Коро выходили на русском давно: помимо классических работ о самом художнике (цитировавшаяся уже монография Михаила Алпатова: два издания, 1936 и 1984 гг.), можно назвать и «Художников барбизонской школы» Н. Яворской (1962). В последнее же время полотна Коро предпочитают воспроизводить в «сборных» альбомах — вроде «Великих полотен» Жана-Франсуа Гийу (М.: Слово, 1995). Всю историю живописи Гийу разбил по темам: «Повседневная жизнь», «Город как театр», «Этот смутный объект желаний»... Коро представлен здесь в разделе «Зрелище природы. Земные горизонты» — рядом с «Архитектурным пейзажем» Клода Лоррена. Главка называется «Метафоры памяти», а из картин выбраны развалины Колизея. Коро и впрямь любил в Италии рисовать древности (его залитые солнцем виды всегда пользовались успехом у парижской публики). Но вскоре их оставил. И от созерцания их, от осознания мимолетности человеческого существования перешел к утверждению человека в природе. Человека в пейзаже. Пусть то и был порой мифологический персонаж среди идеальных лесов.