Умер Кристофер Робин, чудесный мальчик. Мы читали про него половину века, а он подарил нам своего игрушечного медведя — самую необходимую на свете вещь. Со всей компанией Кристофера Робина мы познакомились в шестидесятом. Мое поколение читало Винни-Пуха — эту большую неуклюжую книжку цвета коричневых домашних медведей — свои детям, беззастенчиво злоупотребляя родительскими правами. Поскольку взрослому, да еще и молодому (тогда) человеку не пристало ночами читать вместо "Поэмы без героя" про медведя, мы и читали про него вслух — собственным детям. А все остальное, милый мой, сам, сам, самостоятельное чтение, знаешь ли, развивает.
Говорили, некое семейство на отдыхе, сняв южную комнату, читало ребенку на ночь глядя обязательного "Винни-Пуха", а в фанеру стены стучали незнакомые соседи:
— А погромче нельзя, плохо слышно.
То был уникальный случай, когда отцы и дети пребывали в самом благостном согласии. Популярность "Винни-Пуха" ошеломляла. Миф о Винни-Пухе распространялся в гуманитарной среде со скоростью света. Мы перебрасывались туго звенящими мячиками виннипуховских реплик — общаться между собою фразами из Милна-Заходера прочно вошло в привычку.
Наверное, в этой книжке был упрятян какой-то механический секрет, вроде того, что имеется в комедии дель арте с ее устойчивыми ужимками и прыжками, и с масками: они то звериные, то птичьи. Еще такие устройства бывают в механических игрушках, которые всегда делают что-нибудь, но лишь то, что умеют и могут, остальное с них и спрашивать нечего. Каждый друг и приятель Винни-Пуха, проживающий в игрушечном лесу, проживает свой характер и свои коллизии так, как может и, не говоря худого слова, приемлет характер и коллизии партнера. Добродушная ирония самого Милна, а может, самого Заходера, освобождает нас от необходимости судить ближнего. Например, Вини-Пуха за его избыточное пристрастие к чужому горшочку с медом. Он так серьезен, так бесхитростен, так искренне предан своим слабостям — что тут скажешь? А ничего не говори. Мы доверились миру Кристофера Робина, потому что в нем не нужно предаваться нашим исконным полезным занятиям — разоблачать, искоренять и улучшать породу ближнего своего. В хозяйстве Кристофера Робина никого не нужно улучшать, по мне они и так все чудо как хороши, и Кролик, и Кенга, и поросенок Пятачок, не говоря уже про осла Иа-Иа. Ну, может быть, только Сова порядочная зануда.
Что же касается внешности Винни-Пуха, то она такова и только такова, как нарисовано Алисой Порет в книжке 1960 года — медвежонок с круглой шерстяной головой и крепкими толстыми лапами.
И кто помнит, что прежде каждый порядочный домашний пантеон держал в особом почете именно медведя? Вдруг вспомнила, как тогда, в пору расцвета виннипушного мифа, расставались навеки двое школьного возраста влюбленных, как он ей собственного детского мишку дарил, угадай с трех раз, как его, мишку, звали.
Умер Кристофер Робин, мальчик, которого мы некогда усыновили в своей душе вместе с его игрушками, забыв поинтересоваться, захочет ли он поменять свои родные английские лужайки на наши родимые российские лужи. Да и нечего было интересоваться, потому что в сущности это ведь он усыновил нас. Может быть, потому мое поколение и грешит инфантильностью, но только Винни-Пух и все остальные задержали нас до предела внутри нашего детства. А дальше там нельзя уже было оставаться.
Пух, сказали мы, как учил Кристофер Робин, Пух, обещай, что ты никогда нас не забудешь. Даже когда нам будет сто лет (и довольно скоро). Пух обещал. Мы ушли.
Мы заслужили, я полагаю, право цитировать несравненную эпитафию, сочиненную лично ослом по имени Иа-Иа: "Кристофер Робин уходит от нас, по-моему, это факт".
На днях следующий призыв читателей "Винни-Пуха" допросил меня с пристрастием: "А ты все-таки кем там хочешь быть? — А можно мне быть Пятачком? — Вот глупости какие. Ты будешь Совой."
ИРИНА Ъ-УВАРОВА