Дом окнами в вечность

В России, возможно, есть театры более популярные, модные и раскрученные, чем санкт-петербургский Малый драматический театр (МДТ). Но этот фантастический актерский ансамбль, вот уже четверть века истово и неустанно, день за днем создаваемый и воспитываемый режиссером Львом Додиным, не случайно единственный в своей стране носит титул Театра Европы — ведь именно труппа МДТ ассоциируется в мире с понятием "русский психологический театр" и неотрывной от него идеей театра-дома. В Киеве этот коллектив не был более 20 лет, со времен триумфальных гастролей со своим спектаклем-талисманом "Братья и сестры". Театралов, не забывших тот давний визит, хочется сразу обнадежить — театр Додина ни на йоту не утратил за эти годы своей возвышенной душевной страсти, артистического изящества и интеллектуальной глубины.

На фестивале МДТ покажет два спектакля, оформленных выдающимся театральным художником Давидом Боровским. В первом из них, "Дяде Ване", сцена попросту огорожена сплошным деревянным забором; в еще сохраняющих остатки тепла, но потемневших от времени досках скрыты двери, окно и шкаф. Стол, кресла-качалки и венские стулья среди пустого пространства появляются только по мере надобности. А сверху над этим разреженным пространством буквально висят в воздухе три огромнейших стога сена.

Лев Додин, обладающий незаурядным даром выявлять и делать зримыми скрытые мотивы поступков героев, кажется, восстанавливает для театра саму возможность современного, серьезного и ответственного диалога с пьесой Чехова. Многое, чего никогда не замечали в этом хрестоматийном тексте даже искушенные знатоки, становится в спектакле очевидным. Например, какие на самом деле непростые, глубокие и не подлежащие разрыву отношения связывают старика Серебрякова и Елену Андреевну (Ксения Раппопорт), отношения учителя и ученицы. Игорь Иванов, кстати, замечательно и неожиданно играет умного и породистого профессора, становящегося одной из трех главных актерских удач спектакля. Две других — Сергей Курышев (Войницкий) и Петр Семак (Астров). В каждом из них цинизм сражается на свой лад с отчаянием, и каждый из них по очереди оказывается в этих чувствах впереди другого. Силу выразительных мизансцен режиссер использует не меньше, чем силу внятных, резко очерченных характеров. Именно в убедительной конкретности побуждений заключена причина того, что зал на спектакле много смеется. Но вот в третьем акте герои рассаживаются на стульях по кругу, и в простой геометрии поз и взглядов видится все отчуждение и назревающая семейная драма, которая сыграна тоже буднично, а потому достоверно. Таких открытий очень много в спектакле — собственно, он из них и соткан. Чеховским печальным стоицизмом пропитан финал спектакля, когда стога Давида Боровского аккуратно опускаются на подмостки, и сцена преображается в умиротворенную картину: маленькая Земля-глобус на столе, желтый блин Луны, которым вмиг стали домашние часы, и два человека, сидящие на стульях среди огромных сдобных копен. Наверное, лучше сено на земле, чем алмазы в небе.

На философический лад сразу настраивает публику и декорация Давида Боровского во втором гастрольном спектакле МДТ — шекспировском "Короле Лире". По бокам и в глубине сцены стоят огромные светлые перекрестья досок, какими заколачивают брошенное жилище. Они очень похожи на заклеенные крест-накрест окна — знак предчувствия беды, сиротства, знак войны, которая то ли недавно закончилась, то ли вот-вот начнется, то ли вообще никогда не прекращается. Фантазии, впрочем, могут завести воображение зрителя куда угодно. Но пустота и намек на неотвратимую катастрофу задают решенному в черно-белых тонах додинскому "Королю Лиру" внебытовые измерения. Режиссер отказался видеть в центральном персонаже трагедии лирического героя. Лир (Петр Семак) хотя и похож на библейского пророка, бесконечно далек от образа мудреца и страдальца. По версии театра, взбалмошный владыка — сам кузнец своего несчастья, и причастность к ужасу его краха не отменяет накопившегося счета его собственным заблуждениям.

В этом "Лире" речь идет не о разделе королевства и не о сводящей с ума потере власти. Режиссер сталкивает своих героев с фактом разрушения самой жизни, и их разум не в состоянии примириться с осознанием неизбежного. Как человек встречает конец мира и свой собственный финал — вот что волнует театр. Вывод Додина далек от умиротворения: встречает в предательствах, раздорах и глупостях, объяснимых, понятных, но ускоряющих неизбежное. В общем, судьбу любого персонажа можно примерить на себя: когда Глостера (Сергей Курышев) ослепляют, в зале гаснет свет, и остаток сцены проходит в кромешной тьме, словно для зрителя, а не для героя мир вдруг потух навсегда. В то же время это скорее исключение, чем правило: режиссер сохраняет объективный, можно сказать, медицинский, взгляд на происходящее. Ведь речь идет не столько о слабостях людей, сколько о свойствах природы.

Неудивительно, что ни один из существующих переводов в конце концов театру не подошел. Додин бежал от поэтической возвышенности стихотворцев. В итоге спектакль играется в прозаическом переводе, преобразованном из рабочего подстрочника,— очень резком, жестком, даже грубом, но максимально приближенном к ядреной лексике оригинала. Когда Лир в первой сцене посылает Кента в жопу, партер слегка цепенеет от такой вольности. Дальше — больше, но текст, союзник действия, довольно быстро доказывает свою правоту.

В этом "Лире" много непривычного, резкого, сбивающего часть публики с толку — например, знаменитая сцена бури, в которой четверо героев, включая главного, предстают в чем мать родила. Но немало в спектакле и моментов минималистского театрального изящества, суховатого и поэтому кажущегося еще более совершенным мастерства. Собственно, МДТ и его лидер в очередной раз доказывают, что классического совершенства можно достичь и в современном искусстве. Если, конечно, не экономить свои душевные силы.