Выставка
В Инженерном корпусе Третьяковской галереи проходит персональная выставка Зураба Церетели. Выставка оказалась приуроченной и к прошедшему 75-летию выдающегося монументалиста современности, и отчасти к двухлетке русско-французских культурных связей: неудивительно, что называется она в результате "Сто работ из Парижа". Со счета сбился СЕРГЕЙ Ъ-ХОДНЕВ.
Вообще от встречи с искусством Зураба Константиновича Церетели редко бывает ощущение, что встреча была мимолетная и искусством насытиться не удалось. Даже если представить себе маленькую, совсем камерную его выставку — хотя, конечно, словам "Церетели" и "камерный" рядом как-то неуютно. А уж на теперешней выставке в Третьяковке степень насыщения такова, что в ответ на вопрос, сколько там всего выставлено, хочется просто с силой выдохнуть "много". Вот прямо очень и очень много. Многие десятки картин, у которых, кажется, сами холсты аж стонут от экспрессии. Шелкографические листы, цветные и черно-белые. Гигантские — по меркам традиций этой техники, во всяком случае,— эмалевые рельефы. Расписной гипс, ну и бронза, наконец — вот скульптурные группы "Мои любимые художники" и "Пиросмани и Руссо" (имеется в виду Руссо-Таможенник), вот металлический же Чарли Чаплин, вот выселенный на лестницу "Маленький принц", пригорюнившийся над бронзовым цветочком.
И вот почти все это (за вычетом графики) пантагрюэлевское изобилие создано за последние два года, причем, как рассказывает создатель, или непосредственно в Париже, или в порядке воплощения парижских же замыслов. "Парижской" сюжетности, впрочем, минимум, пару раз где-то мелькает Эйфелева башня, один раз под полыхающими мельничными крыльями подписано "Мулен Руж", а так — портреты, родственники, брутальные кахетинки, цветочные кусты в разных комбинациях, натюрморты, тот же Чаплин. Встречается артистическая дерзость: почти или вовсе уклоняющиеся от фигуративности полотна, да еще с "авангардными" названиями вроде "Исп-Фра N1". Есть даже выразительное название "Колдер! Колдер! Колдер!" под картиной, в которой действительно можно увидеть попытку на церетелиевский лад изобразить какой-нибудь из парижских "мобилей" Александра Колдера. Не думайте, мол, что для президента Академии художеств история искусства — только повод вылепить очередную бронзовую группу, его и Пикассо-то, в гроб сходя, благословил, и вот по такому случаю еще парочка изображающих Пикассо скульптур, на сей раз из пестро раскрашенного гипса — немного, правда, похоже на расписные дымковские игрушки угрожающего размера, но на общем фоне смотрится даже как-то неформально.
Ибо разговоры о том, чьи традиции все это искусство продолжает и на что похоже — на Пикассо или на позднего Леже, да хоть на раннего Кончаловского,— по степени объективности сравнимы с угадыванием объектов в тесте Роршаха. Несмотря на всю старательно подогреваемую экспрессию, картины выглядят в конце концов чудовищно уныло, как исправно ведомый дневник скучного человека: встал рано, позавтракал, пообедал, погода хорошая, сегодня опять встал рано, завтрак, обед, погода плохая. Пламенеющие цветовые пятна всюду наведены спешными, но деловитыми мазками, в которых есть что-то столь же неинтересное и механическое, как и в лепке бронзовых складочек на одежде Пиросмани или Чаплина.
С другой стороны, при такой буквально поточной плодовитости на вдохновение ни у кого не останется времени. Был такой барочный живописец, Лука Джордано (монументалист, кстати), у которого даже было прозвище Фа Престо — "делай быстрее", "валяй поскорее", с такой скоростью он выдавал квадратные метры своих фресковых апофеозов. Но Джордано был экономически мотивирован, ему хотелось роскоши. У Зураба Константиновича, по его словам, такой мотивации нет, он может позволить себе роскошь просто работать всегда, когда захочется. Видимо, после выставки в Третьяковской галерее стоит добавить — и выставлять то, что захочется, везде, где захочется.