«Мир казаков для меня — это какая-то пропавшая Атлантида»

В Театре наций состоялась масштабная премьера «Тихого Дона», над которой работала международная русско-китайская команда во главе с двумя режиссерами: Моу Сэнем и Муратом Абулкатиновым. После премьеры Марина Шимадина поговорила с Муратом Абулкатиновым о том, чем отличается русский и китайский взгляд на историю и почему роман Шолохова актуален сегодня.

— Моу Сэнь сразу был обозначен как художественный руководитель проекта, а я — режиссер-постановщик. Мы обсуждали с ним смысловые концепции, делились впечатлениями после репетиций. Какие-то вещи он предлагал, какие-то были ему не очень понятны. У меня был опыт работы на других языках: в Греции, в Румынии.

Я погружался в творчество Моу Сэня, пытался понять, что он за человек, чем занимается, ездил на его выставку в Шанхай. В современном искусстве он делает невероятные вещи, и хотелось это тоже использовать. Я следил, как он разглядывает предметы во время нашей экспедиции на Дон, как все фотографирует. Для меня все эти вещи из детства — печка, прялки, все это я видел, трогал. И я вдруг понял, что мне тоже нужно взять дистанцию, относиться к каждому предмету как к экспонату другой эпохи, другой культуры. Это помогло мне сделать шаг назад и посмотреть на всю историю со стороны.

— Когда мы приехали в станицу Вешенскую, я увидел, что мира, описанного в романе, больше нет. Это современный поселок с сетевыми магазинами, кафе, гостиницами. А все эти куреня, которые показывают туристам,— в основном реконструкция. Все превратилось в музей, к сожалению.

Мы стали раскручивать эту музейную тему с художниками, у нас с китайской стороной было вариантов десять оформления пространства. Потом подключилась Анастасия Юдина и собрала самую понятную, лаконичную концентрацию всех наших идей. И вдруг стало понятно, как в этом пространстве работать.

— Про школу не знаю, а вот мышление очень отличается. В нашем тесном общении я понял, что это другая вселенная. Их языковая система — система условностей и знаков, сигнализирующих о чем-либо. Даже твое имя — это несколько иероглифов, имеющих символическое значение. Мы с ним ходили в Театре наций на спектакль другого китайского режиссера — Дина Итэна «Я не убивала своего мужа», и он спрашивает: «А вы понимаете, что значит эта огромная перевернутая сковорода на сцене? Нет? А в Китае все знают, что это значит закончившийся брак». У них очень большой набор культурных кодов, знаков. Они везде расставляют сигналы.

— Я вырос на «Властелине колец», «Игре престолов» — пересматривал ее четыре раза. Жанр фэнтези часто исследует исчезнувшие, якобы существовавшие до нас миры. Мир казаков для меня — это тоже какая-то пропавшая Атлантида. Поэтому мы обратились к их особому языку, говору. Для меня сначала это был не очень понятный, птичий язык, как валирийский из «Игры престолов». Это тоже сага, где рассказывается история семьи на фоне Гражданской войны. И там есть все эти темы — возвращения, предательства, метаний. Также мы часто вспоминали роман Маркеса «Сто лет одиночества», где тоже очень похожая история и песок все засыпает.

— Моу Сэнь очень удивлялся, что некоторые слова, написанные по-русски, мы изучали со словарем. То есть для нас, современных людей, это какая-то диковинная, странная речь. И в работе над романом ее нельзя игнорировать. Сами фразы там так мелодичны, певучи, что нужно выстраивать их как музыкальную партитуру.

Дальше погружаться в частности уже не было смысла. Но я добивался, чтобы актеры четко следовали этим паттернам.

— На самом деле все подсказано текстом. У Шолохова такой метафоричный, ассоциативный язык, что бери и переноси на сцену. Прозаический текст мы же почти не используем, в основном идут диалоги. И визуальные образы как раз передают ощущение поэтической ткани романа. А в танце мне важно было проявление животной страсти, языческой силы. И хореограф Владимир Варнава предложил хороводы — это такая мощная, ритуальная, народная и очень символичная форма танца.

— Это было, мне кажется, самое сложное — выстроить историю. Мы очень долго думали с драматургом Ильгизом Зайниевым, с чего же начать. И я придумал ход, что визуально событие всегда опережает персонажа. Действие все время летит вперед, вперед, какие-то события происходят параллельно, в очень плотном темпе, захлестывают героев. В годы революции ведь так оно и было, невероятная концентрация событий. Но главное — нам надо было охватить историю исчезновения одной семьи. И в финале мы приходим к очень простым, чистым диалогам женщин в мире, где уже не осталось мужчин.

— Нет, фильм я так и не смог досмотреть целиком и на него не равнялся. В романе на первых же страницах идет описание героя: ястребиный взгляд, вьющиеся черные волосы, «коршунячий» нос. Я сразу понял, что это Ярослав Медведев, артист «Сатирикона», с которым мы раньше работали в театре «Среда 21». И больше у меня никаких других кандидатур не было. Дальше я уже читал роман, представляя его.

Со многими я работал раньше, но все равно все проходили кастинг и кого-то я там встретил впервые — например, Марину Лебедеву из «Современника», которая играет Аксинью. Я давал артистам текст, и они его читали. И через кого-то начинали идти смыслы, а через кого-то — нет. И я понял, что надо вот так и выбирать — кто является проводником этого текста.

— Я до этого роман не читал, видел только сериал Урсуляка. И когда Евгений Витальевич Миронов предложил мне это на премьере «Десяти посещений моей возлюбленной», я был в шоке. Конечно, от таких вещей не отказываются. Я согласился и пошел читать — это было время восхищения абсолютного. Это величайший роман, гениальный. И пока я читал, казалось, что это поставить невозможно. Куда мы ввязались? Как это можно выразить? Было очень страшно перед этим объемом, смыслами. Но я понял, что нужно просто идти вперед и шаг за шагом решать каждую новую задачу. Почти три года я жил этой работой. Эта история очень в меня попадает еще и потому, что это похоже на мою семью, мой дом.

То есть эти вещи — они как бы из моей жизни, только давно ушедшей.

— Мы с артистами это обсуждали. Есть ощущение, что у нас любой классический текст актуален всегда. Не знаю, хорошо это или плохо. Но сегодня больше всего резонирует тема человека потерянного. Я ее в последнее время часто затрагиваю — и в «Гамлете» на «Таганке», и в «Дубровском» в Красноярском ТЮЗе. Здесь это какое-то расслоение идентификации: мир навязывает тебе роль, а внутренне ты можешь быть совсем другим. Мать говорит Григорию: «В измальстве какой ты был ласковый да желанный, а зараз у тебя сердце как волчиное исделалось». Он рос в социальной среде, где мужчине нужно быть крепким, храбрым, твердым, а внутри него спрятана мягкость, чувственность. И вот это несовпадение внешнего и внутреннего и рождает в нем постоянную двойственность. И это какая-то сегодняшняя история, во всяком случае, для меня лично.

— Мне кажется, наш спектакль не про занимание сторон. Было некое явление — казачество, и его больше нет. Перед постановкой «Десяти посещений…» по роману Василия Аксенова мы тоже ездили на его родину, в Красноярский край, и увидели пустоши на месте некоторых деревень. Я начинаю формулировать это как тему исчезнувшего мира, исчезнувшей деревни, исчезнувшего сословия. Утраты идиллии, возможно. Я не знаю, с чем это связано. Может быть, с тем, что я редко бываю дома, и это во мне прорастает таким образом.